Мартовский ветер - Поэтические циклы

ЦИКЛ 1. АНТИ-РОМАНС (Тетраптих)


1. Ты вплываешь в мехах

Ты вплываешь в мехах, соболиным теплом помыкая,
Чешешь пышный загривок уставшего, сонного дня.
Но обрушится спесь, эта фальшь дорогая, нагая,
Когда рваный аккорд из потьмы переедет меня.

Пусть салонные девы ревут над расколотым блюдом,
Вспоминая напрасно пропавшую, ложную роль —
Я харкаю кровью, пропитанной мартовским блудом,
И вбираю в себя эту горькую, дикую боль.


2. Пей же чёрную кровь

Ты вплываешь в мехах, соболиным теплом помыкая,
Чешешь пышный загривок уставшего, сонного дня.
Но обрушится спесь, эта фальшь дорогая, нагая,
Когда рваный аккорд из потьмы переедет меня.

Пусть салонные девы ревут над расколотым блюдом,
Вспоминая напрасно пропавшую, ложную роль —
Я харкаю кровью, пропитанной мартовским блудом,
И вбираю в себя эту горькую, дикую боль.

Пей же черную кровь из разбитых, гниющих предсердий,
Захлебнись этой дикой, хмельной, ядовитой тоской!
Раз в ладонях твоих даже гордость становится смертной —
Пей до капли меня, забирая мой вечный покой.


3. Но обрушится спесь

Ты вплываешь в мехах, соболиным теплом помыкая,
Чешешь пышный загривок уставшего, сонного дня.
Но обрушится спесь, эта фальшь дорогая, нагая,
Когда рваный аккорд из потьмы переедет меня.

Пусть салонные девы ревут над расколотым блюдом,
Вспоминая напрасно пропавшую, ложную роль —
Я харкаю кровью, пропитанной мартовским блудом,
И вбираю в себя эту горькую, дикую боль.

Твои пальцы в перстнях пахнут тонким и сладким обманом,
Ты привыкла к поклонам и хрусту надушенных слуг.
Только ночь догорит, изойдется угарным туманом,
Увлекая в порочный, начищенный до блеска круг.

За порогом трaктира — лишь изъеденный сыростью холод,
Там калеки в грязи делят ржавый и черствый сухарь.
Там безумный, хмельной и всегда неприкаянный голод
Разбивает со свистом об землю пустой календарь.

Эй, швыряй в этот омут свои дорогие караты!
Здесь не купят улыбку за блеск золотого кольца.
В этой темной глуши мы пред небом во всем виноваты,
И не скрыть под вуалью черты ледяного лица.

Будет скрипка визжать, словно крыса под чьей-то стопой,
Будет пьяный скрипач рвать смычком по натянутым жилам.
Ты стоишь у стены, ослепленная яростной злобой,
И торгуешь своим увядающим, призрачным пылом.

Пусть трещит этот мир, как гнилая сухая галера,
Мы допьем этот яд из оплывших от воска пиал.
Для таких, как и мы, не осталось ни капли, ни веры,
Только этот безумный, глухой и ночной карнавал.

Завтра дворник рассветный соскребет наши тени с асфальта,
Завтра чистый рассвет смоет копоть с пустых мостовых.
Но сегодня в потьмах, под надрывные стоны альта,
Эта горькая правда останется каплей живых.

Так вплывай же в мехах, соболиным теплом помыкая,
Улыбайся шутам, что целуют подол у дверей —
Наша ложь высока, эта бездна святая, глухая,
Где в угаре хмельном мы становимся вдесятеро злей.


4. Расколотая роль

Ты вплываешь в мехах, соболиным теплом помыкая,
Чешешь пышный загривок уставшего, сонного дня.
Но обрушится спесь, эта фальшь дорогая, нагая,
Когда рваный аккорд из потьмы переедет меня.

Пусть салонные девы ревут над расколотым блюдом,
Вспоминая напрасно пропавшую, ложную роль —
Я харкаю кровью, пропитанной мартовским блудом,
И вбираю в себя эту горькую, дикую боль.

Расползается бархат портьер от безумного смеха,
В кабаках полуночных хмельной догорает угар.
Твоя гордая спесь — лишь пустая, напрасная веха,
Где над сломанной скрипкой смеется безумный фигляр.

Золотые часы бьют тринадцать на треснувших стенах,
И лакеи в ливреях разносят полынный настой.
Застывает тоска в ледяных, истощенных изменах,
Когда бледный скрипач начинает надрыв свой простой.

Манекены в витринах кивают холодными лбами,
Улыбаясь парчовым, изысканным, блеклым богам.
Мы расплатимся ночью за все дорогими грехами,
И швырнем эту жизнь к увядающим, мертвым ногам.

Свечи льют свой янтарь на раскрытые, старые карты,
Где гадалка пророчит глухой и безжалостный рок.
Доиграйте же, струны, в порыве слепого азарта,
Пока мартовский ветер ломает старинный чертог.

В переулках сырых, где туман обнимает пилоны,
Твои слуги молчат в ожидании бледных карет.
И ложатся на землю тяжелые, злые законы,
И уродливый шут зажигает ночной лазарет.

Ты застынешь в шелках, словно кукла в витрине косой,
Проклиная весь мир за его дорогую красу.
А безумный аккорд оборвется предсмертной струной,
Оставляя лишь бледную, горькую, злую слезу.

В этой зале пустой, где фарфор рассыпается пылью,
Мы танцуем фокстрот под унылый, больной клавесин.
Наши прежние сны обернулись удушливой былью,
И в бокалах граненых остыл золотой мускадин.

Тянет холодом сквозь барельефы разрушенных арок,
На атласных диванах чернеет столетняя грязь.
И от пышных мехов остается лишь грязный огарок,
Где у самого трона безумствует спившийся князь.

Пусть лакей зажигает последние, блеклые лампы,
Освещая позор этой вычурной, мертвой толпы.
Мы на бледные лбы налагаем прощальные штампы,
Проклиная узоры печальной, истлевшей судьбы.

Шорох юбок затих, и замолкли фонтаны в саду,
Где сухие ракиты качают капризную тень.
Я у края стою на немом, обреченном ходу,
Провожая в беспамятстве этот увянувший день.

Твои кони из тени уносят тебя в никуда,
Оставляя в грязи уходящий, оборванный след.
Над твоей головой догорает слепая звезда,
И кричит в пустоту сумасшедший, хмельной силуэт.

И ни звука в ответ, только вычурный, темный викарий
Отмывает помаду с испуганных, бледных девиц.
Мы закроем навек наш сакральный, иссохший гербарий,
Среди этих бесстрастных, фарфорово-хрупких столиц.

Разобьется бокал об гранитный, холодный карниз,
И сурьма потечет по бледнеющим, мокрым щекам.
Это наш увядания самый безумный каприз —
Доверять свои души фальшивым и злым игрокам.

Ты вплываешь в мехах, соболиным теплом помыкая,
Но загривок у дня перекушен безумной потьмой.
И обрушилась спесь, эта фальшь дорогая, нагая,
Когда рваный аккорд повенчал меня с вечною тьмой.


***

ЦИКЛ 2. МАРТОВСКИЙ БЛУД (Триптих)


1. Солёный снег

Я харкаю кровью, пропитанной мартовским блудом,
И вбираю в себя эту горькую, дикую боль.
Этот город пропах перегноем и слякотным зудом,
Где на битом стекле запекается чёрная соль.

Почерневший пустырь задыхается в липкой трясине,
Где весенний сквозняк выдувает остатки тепла.
И в холодной тоске, в этой мутной, бессонной пустыне
Догорает дотла то, что память когда-то звала.

Никому не нужны эти вскрытые настежь признанья,
Оглушённая совесть устала кричать от тоски.
За порогом весны начинаются дни покаянья,
Разрывая на части обрывки былой строки.

Лихорадка ночей выжимает последние силы,
И чужой поцелуй обжигает, как ржавый свинец.
Где горячая кровь разрывает усталые жилы,
И безумный февраль получает свой горький венец.

Пусть толпа за окном собирает чужие паденья —
Ей милее скандал и надрыв обнажённых страстей.
В этом диком пиру, в этом горьком угаре забвенья
Мы сжигаем дотла всех непрошеных, поздних гостей.

Растекается яд по немым, огрубевшим ладоням,
И холодный рассвет не приносит желанный покой.
Мы уходим во тьму, никого в этой мгле не догоним,
Только мартовский ветер смеётся над нашей судьбой.

Ни молитвы, ни слёз, ни дешёвого, жалкого грима —
Только голая правда, пропахшая дымом костра.
Эта тёмная страсть навсегда пролетает незримо,
Оставляя в груди лишь ожог от шального вчера.

Захлебнётся февраль в этой грязной, оттаявшей луже
И оставит в душе свой мучительный, терпкий итог.
Нам уже не спастись от весенней, отчаянной стужи,
Где за каждую ночь мы платили ценою тревог.


2. Ночная лихорадка

Захлебнулся проулок в глухой темноте,
И весенний озноб пробирает до кожи.
Мы с тобой на последней, опасной черте,
Где чужие грехи на молитву похожи.

Рвётся пульс у виска, как подраненный зверь,
И горит на губах лихорадка признаний.
За спиной на засов закрывается дверь,
Отсекая пути для пустых оправданий.

Этот март не прощает ни фальши, ни лжи,
Он срывает покровы с остывшего тела.
И в груди полыхают огнём миражи,
Где душа до утра отгореть не успела.

Пусть шипят за спиной, раздувая скандал,
Им не ведать цены за ночное похмелье.
Каждый сам для себя этот жребий избрал —
Променять тишину на шальное веселье.

Растекается хмель по усталым рукам,
И дрожит на ветру оголённое слово.
Мы бросаем судьбу к равнодушным ногам,
Чтобы в диком огне раствориться сурово.

Ни стыда, ни тоски по вчерашним следам,
В этом городе сонном, за тёмным бескраем,
Мы уходим в рассвет по холодным мостам,
И в прохладе утра бесследно растаем.

Пусть сгорает дотла лихорадочный бред,
Где смешались в одно и отрава, и нежность.
За порогом зимы проступает рассвет,
Обнажая во мгле ледяную безбрежность.

Я вбираю в себя этот терпкий дурман,
Замыкая в груди неуёмную силу.
И рассеется вскоре весенний туман,
Остудив наконец эту дикую жилу.


3. Горький рассвет

Остыл угар ночных страстей,
Растаял хмель в холодной мгле.
И отголоски прежних дней
Ложатся тенью по земле.

Ни горьких жалоб, ни стыда,
Ни запоздалой суеты.
Ушла весенняя вода,
Омыв холодные мосты.

В груди затих вчерашний спор,
Где страсть кипела на ветру.
И этот горький приговор
Растаял дымом поутру.

Пусть судят те, кто не горел,
Кто бережёт свой тихий сон.
У каждой страсти есть предел,
Свой твёрдый, вечный есть закон.

Не смыть вином чужих обид,
Не скрыть ожоги под плащом.
Но сердце ровно говорит,
Не сожалея ни о чём.

Прозрачен воздух на заре,
И дышит свежестью трава.
В холодном, чистом серебре
Рождаются мои слова.

Пусть в марте буйствует гроза,
Смывая грязь былых дорог.
Мы честно смотрим в небеса,
Переступив ночной порог.

И в этой тихой глубине,
Где нет ни фальши, ни тревог,
Всё отболевшее во мне
Даёт спасительный итог.


***

ЦИКЛ 3. В ПЕРЕСОХШИХ ГУБАХ (Триптих)

1. Захлебнулся февраль

Я харкаю кровью, пропитанной мартовским блудом,
И вбираю в себя эту горькую, дикую боль.
И шатается мир, рассыпаясь бессмысленным чудом,
На открытые раны всё сыпется чёрная соль.

Захлебнулся февраль в переулках простуженной вьюгой,
Разрывая в клочки потемневшую, грубую ткань.
Мы остались одни за незримым, отчаянным кругом,
Где бессонница пьёт забродившую, пьяную дрянь.

В пересохших губах запекается привкус металла,
И стучится в виски ошалевший от ярости пульс.
Эта долгая ночь меня в узел тугой завязала,
Обещая на утро безликую, серую грусть.

По остывшим дворам бродит ветер бездомным бродягой,
Выметая остатки сгоревших дотла январей.
Я давлюсь этой грязной, пропахшей безумием влагой,
Запирая надежду за створками ржавых дверей.

И когда за окном захлебнётся рассветная просинь,
Отпустив на свободу измученный, призрачный свет,
Я пойму, что в груди поселилась холодная осень,
А от мартовской боли остался лишь выжженный след.


2. Нас ломает весна

Я харкаю кровью, пропитанной мартовским блудом,
И вбираю в себя эту горькую, дикую боль.
Эта вешняя грязь обернётся похмельным этюдом,
Где срывается с губ перекошенных лживая роль.

Нас ломает весна, выгибая тела наизнанку,
Обнажая под кожей звериный, безумный инстинкт.
Мы сжигаем себя, словно грязну, мятую плёнку,
Опускаемся в омут, где разум и стыд замолчит.

Задыхается город в испарине талого снега,
И в прокуренных комнатах рвётся на части душа.
От бессмысленной страсти нет больше ни сна, ни ночлега,
И за душу никто не отдаст и худого гроша.

В полумраке чужом перепутались руки и тени,
И отравленный воздух впивается в лёгкие льдом.
Мы бросаем остатки рассудка на чьи-то колени,
Забывая о том, что останется с нами потом.

Растворяется ночь в лихорадке пустого похмелья,
Оставляя в глазах только мутный, бессмысленный взгляд.
Излечиться нельзя от такого смертельного зелья,
Если сам добровольно глотаешь отравленный яд.


3. Эта чёрная страсть

Я харкаю кровью, пропитанной мартовским блудом,
И вбираю в себя эту горькую, дикую боль.
Мы себя продаём этим тёмным, прокуренным будням,
Принимая за счастье постылую, горькую соль.

Разрывается плоть в лихорадке слепого азарта,
И в зрачках догорает последний, отчаянный свет.
Мы стоим на краю раскалённого, грязного марта,
Где за каждый глоток заплатили мы сотнями лет.

Эта чёрная страсть выедает до дна без остатка,
Оставляя внутри только выжженный, мёртвый пустырь.
Здесь у каждого зверя своя беспощадная хватка,
И у каждого в сердце — свой собственный дикий упырь.

Мы впиваемся в ночь, словно в горло чужой и холодной,
Задыхаясь от жажды, которой не видно конца.
И нет больше пути из трясины слепой и голодной,
Где стираются в пыль очертания даже лица.

И когда отгорит эта жгучая в нас лихорадка,
Обнажив под собой ледяную, пустую золу,
Мы поймём, что расплата за всё оказалась несладкой,
И останемся гнить в этом тесном, проклятом углу.


Рецензии