Письмо
ПИСЬМО
Поэтическое дополнение
к мини–очерку «На деревню тётушке» https://proza.ru/2026/10/20/217
(часть: P. S.: ПОСЛЕ НАПИСАННОГО)
-----------------------
Здравствуйте, тётка! Внезапный остывший чертог...
В первых строках — изъявленье сыновнего стона,
Вчера мы ступили на тленный, заброшенный порог,
Где некогда царствовал дед — как пред ликом закона.
Пятнадцать лет... Мне — восемнадцать сегодня лишь брезжит.
Тогда завещанье кроили наексод, на двоих,
«Пилите табурет!» — дед вздыхал, но тоска уже режет
Тугие услады надежд и рассудков живых.
Вы, мудрый бухгалтер, извесив сизифов удел,
Сулили мне твёрдость, как клятву на ладанной книге,
Что батюшки дом не падёт от невидимых стрел,
Что мимо пройдут рокового обмана вериги.
И что же? Свершилось. Едва остывал патриарх,
Прогнали отца вы, скрепив нотариальным заветом,
И ныне — лишь тлен на устах, запустенье в очах,
И Ангкор камбоджийский над брошенным богом бюджетом.
Чужбина дарует вам долгий, заморский приют,
В ином государстве ваш день и покой протекает,
Зачем же вам камни, где птицы чужие поют,
Где память о деде и бабушке в бурьяне сгорает?!
Соседи ропщут. И стыдно за этот убогий разор
Пред светлой дорогой ушедших в лазоревы веси.
О, сжальтесь! Верните отцу этот ветхий укор,
Эту землю, что плачет в небес поднебесной завесе!
Мы примем — в порядок приведём дорогой монолит,
Достойный монумент благородной и гордой седины,
А вы? Приезжайте, коль сердце о прошлом болит,
Гостить в этот сад из заморской чужой чужбины.
Родная... О, если б рассудок рассудил нас опять...
Верните отцу эту дачу — как милость простую,
В предчувствии строчек —
Ваш ангел, племянница, ждёт и тоскует.
Склоняясь к пергаменту, — знак препинанья, как шрам,
Чернила бегут, иссякая в рыданье черничном,
Вверяю бумаге — не вам, но святым небесам —
Вопрос, опалённый в суде, пред лицом безразличным.
Так яблочный сад, ошалевший от горечи дней,
Хранит тишину, в коей призрак бабули продрогший.
Верните! — не собственность, нет, но ожог всех огней,
Что теплились в душах отцов, ставших нынче — «заброшкой».
Услышьте ж! В разрывах интонаций — укор, не мольба,
Хотя и мольбою исходит мой слог в полусвете,
Пусть дача не будет для вас — непосильна, груба,
Но станет для нас — как прощенье в грядущем ответе.
Томительно ждать, и в письме — не параграф, не быт,
А вздох, прерывающий стих на немой запятой.
Да сгинет упрямство! Пусть пепел разлук будет смыт,
Верните же отцу... очаг, где дух наш — святой.
И снова перо оседает в преддверье конца,
На краешек мысли, где разум — под дыбом допроса,
Ведь это — не просто строенье, не горсть чебреца,
А сад, что приник к изголовью седого колосса.
Там каждый сучок, одичавший в плену лопухов,
Хранит отголосок — смех деда, дыханье бабули.
Неужто средь яблонь, в густеющей неге грехов,
Мы все — лишь тенями меж писем незримых мелькнули?!
Засим заклинаю: отриньте заморский резон,
Сухую юристов броню, что ржавеет в безделье,
Пусть падает в руки, как спелый осенний закон,
Задача, что мы разрешить пред судьбою сумели.
Да будет же дом — не обломком в чужой стороне,
Но пристанью, полной надежды, очищенной от сора,
Смиритесь. Ведь даже в холодной, в пустой тишине,
Сад ждёт — иль проклятья, иль входа — до самого взора.
Молчите. Лишь буквы – сухие, как хрупкий анчар,
Чернеют на бланке, но в них — догоранье созвездий,
Не дар испросить прихожу, а живой нектар
Вернуть тем руинам, где время застыло в болезной
Смиренной попытке дождаться живого тепла.
Там яблони — словно свидетели скорбного дрязга,
Клонятся к земле, где когда-то любовь проросла,
Но стала огарком под гнётом нотариального лязга.
Ведь совесть, как сад — если брошена, дичает в момент,
Теряет сакральность, врастает в крапивную пытку.
Примите же, тётя, отчаянный сей документ,
Не в смысле права — в стремлении, в сердце, в избытке.
Верните, чтоб мы, долечивши израненный кров,
Очистили небо от терний, что стыдливо скрыли,
И дедов устав, и величье забытых годов,
И славу того, что мы с вами, увы, разделили.
Я жду. И в тиши – нарастает глухой метроном,
Отсчитывающий крупицы утраченным часом,
Пусть этот пробел между мной и холодным письмом
Наполнится светом, очищенным от разногласий.
В конце — не вопрос. Лишь пунктир, уходящий во тьму,
Где память — единственно верный и строгий вершитель,
Взгляните на дачу — сквозь веру, не в смету саму: там дом одичал,
Возвратитесь, иль путь укажите, мой первый, последний — свидетель.
Засим прерываю письмо. Недосказано — больше,
В изгибах листов, в их дрожании, — весть, не слова,
Мир сузился вдруг, словно в узком, таинственном польском
Престоле, где гнётся в поклоне сухая трава.
Не судом, а слезой, что, как воск, на бумаги ложится,
Я право ищу — не на камни, а на чистоту.
Ведь дача — не «лот», не бумажная в описи птица,
А сад, что приник к моему золотому «в цвету».
Простите мой тон, обличительный, резкий, девичий —
То отзвук не злобы, но той, что во мне заперта,
Родная кровь деда, чьим гневом был мир наш излечен,
Чья честь — в этих яблоках, павших в объятья крота.
Мы ждём. Не ответа — не сухих «да» иль «нет» канцелярий,
А жеста — подобного вдоху в предчувствии гроз,
Чтоб дом, одичавший от вашей, от гордой печали,
Свой лик приподнял, отряхнувшись от терний и слёз.
В конце — лишь мольба, тишина. Арифметики нету.
Оставьте весы, положите перо на гранит,
Позвольте нам просто служить — не судейским ответом,
А садом, который — в заброшенности — вас же хранит.
И если в Париже, в ином мирозданье огней,
Ваш слух уловится — внезапной, нездешней тревогой, —
То знайте: меж нами — не пропасть, но стоны теней,
Оставшихся там, под проклятой, густой недотрогой.
Тени яблонь немых — как иссохшие руки пророков —
Простёрты в моленье к вашему скрытому «здесь».
Мы делим наследство? О, нет, — в переплёте потоков
Вещественных прав догорает простая, как хлеб, человечность и спесь.
Мне восемнадцать. Мой возраст — как утренняя одурь,
В нём жадность до жизни горчит от причастия к вам,
Я знаю, бухгалтер бесстрастный прочтёт мою мудрость,
Как вздорный прилив, что наносит урон берегам.
Но бросьте бумаги! И пусть нотариальный зажим
Разжать повелит вам рука — милосердия ради,
Мы в этот заброшенный, дикий, разросшийся Рим
Войдём, как спасенье.
Мы сад ваш, поверьте,
Не предадим
На растерзанье крапиве
И призрачной, мёртвой прохладе.
Так строчка к строке — как лоза, прорастает сквозь щели,
Пугая чернила своею бездонной тоской.
Молчите? Молчите... Но те, кто уйти не успели
Из этих широт, до сих пор пребывают со мной.
И слышится скрип — в ожиданье скрипучей калитки,
В порывах ветра, что рвёт неуверенный слог,
Моя полуфраза, как тонкие, злые улитки
На стёклах зимы, — оставляющий след эпилог.
Склоняюсь. Завершу. И точка, как медная гиря,
Висит в пустоте, ожидая вердикта извне,
Не для сутяг, не для внешнего этого мира —
Я с вами сейчас, в этой яблочной, темной, немой тишине.
Пускай тишина станет ключом от наслоений ржавчин,
Пусть совесть, не знающая арифметики скудной, прочтёт
Тот тайный подтекст, что запрятан в безумном, отчаянном,
Восторженном крике, который нас к жизни зовёт.
Верните, о тётя! Позвольте, чтоб сад, истосковавшись,
Вдруг сбросил вериги камбоджийских густых джунглей гнёт.
Чтоб яблони, в гулких сумерках напрочь отчаявшись,
Встречали отца — как в ту пору, когда был он молод, и тот,
Кто ныне — в нетленье, в легенде, в пыли фамильной,
Оставил на нас свой надрыв, свой завет, свой приют.
Ведь я допишу. Я — как голос в степи заунывный,
Не знающий пауз, где птицы чужие поют.
Вы в Риме ли, в Лондоне — знайте, сей текст — не прошений
Бумажный ошмёток, но верность родному стволу,
Из всех совершённых пред Богом и совестью прегрешений —
Оставьте лишь это. Пусть выйдет забвение — в мглу.
Я верю: ответите. Пусть не чернилом — а жестом,
Пусть ключ повернётся, отпружинив засов немоты,
Ведь дача — не «лот», не трофей в юридическом шествии,
А место, где время, сгорая, растит нам цветы.
Последняя строчка — как мостик, хрупка и бессонна,
Колеблется в бездне. Входящая в вашу обитель —
С надеждой, любовью, без капли в крови униженья,
Племянница ваша. Вас — просит... — и ваш — проситель.
-----------------------
ПОДПИСЬ
https://proza.ru/2024/07/30/1166
2026–10–20
-----------------------
Свидетельство о публикации №126111501432