Письмо

-----------------------

                ПИСЬМО

                Поэтическое дополнение
                к мини–очерку «На деревню тётушке» https://proza.ru/2026/10/20/217
                (часть: P. S.: ПОСЛЕ НАПИСАННОГО)

-----------------------

                Здравствуйте, тётка! Внезапный остывший чертог...
                В первых строках — изъявленье сыновнего стона,
                Вчера мы ступили на тленный, заброшенный порог,
                Где некогда царствовал дед — как пред ликом закона.

                Пятнадцать лет... Мне — восемнадцать сегодня лишь брезжит.
                Тогда завещанье кроили наексод, на двоих,
                «Пилите табурет!» — дед вздыхал, но тоска уже режет
                Тугие услады надежд и рассудков живых.

                Вы, мудрый бухгалтер, извесив сизифов удел,
                Сулили мне твёрдость, как клятву на ладанной книге,
                Что батюшки дом не падёт от невидимых стрел,
                Что мимо пройдут рокового обмана вериги.

                И что же? Свершилось. Едва остывал патриарх,
                Прогнали отца вы, скрепив нотариальным заветом,
                И ныне — лишь тлен на устах, запустенье в очах,
                И Ангкор камбоджийский над брошенным богом бюджетом.

                Чужбина дарует вам долгий, заморский приют,
                В ином государстве ваш день и покой протекает,
                Зачем же вам камни, где птицы чужие поют,
                Где память о деде и бабушке в бурьяне сгорает?!

                Соседи ропщут. И стыдно за этот убогий разор
                Пред светлой дорогой ушедших в лазоревы веси.
                О, сжальтесь! Верните отцу этот ветхий укор,
                Эту землю, что плачет в небес поднебесной завесе!

                Мы примем — в порядок приведём дорогой монолит,
                Достойный монумент благородной и гордой седины,
                А вы? Приезжайте, коль сердце о прошлом болит,
                Гостить в этот сад из заморской чужой чужбины.

                Родная... О, если б рассудок рассудил нас опять...
                Верните отцу эту дачу — как милость простую,
                В предчувствии строчек —
                Ваш ангел, племянница, ждёт и тоскует.

                Склоняясь к пергаменту, — знак препинанья, как шрам,
                Чернила бегут, иссякая в рыданье черничном,
                Вверяю бумаге — не вам, но святым небесам —
                Вопрос, опалённый в суде, пред лицом безразличным.

                Так яблочный сад, ошалевший от горечи дней,
                Хранит тишину, в коей призрак бабули продрогший.
                Верните! — не собственность, нет, но ожог всех огней,
                Что теплились в душах отцов, ставших нынче — «заброшкой».

                Услышьте ж! В разрывах интонаций — укор, не мольба,
                Хотя и мольбою исходит мой слог в полусвете,
                Пусть дача не будет для вас — непосильна, груба,
                Но станет для нас — как прощенье в грядущем ответе.

                Томительно ждать, и в письме — не параграф, не быт,
                А вздох, прерывающий стих на немой запятой.
                Да сгинет упрямство! Пусть пепел разлук будет смыт,
                Верните же отцу... очаг, где дух наш — святой.

                И снова перо оседает в преддверье конца,
                На краешек мысли, где разум — под дыбом допроса,
                Ведь это — не просто строенье, не горсть чебреца,
                А сад, что приник к изголовью седого колосса.

                Там каждый сучок, одичавший в плену лопухов,
                Хранит отголосок — смех деда, дыханье бабули.
                Неужто средь яблонь, в густеющей неге грехов,
                Мы все — лишь тенями меж писем незримых мелькнули?!

                Засим заклинаю: отриньте заморский резон,
                Сухую юристов броню, что ржавеет в безделье,
                Пусть падает в руки, как спелый осенний закон,
                Задача, что мы разрешить пред судьбою сумели.

                Да будет же дом — не обломком в чужой стороне,
                Но пристанью, полной надежды, очищенной от сора,
                Смиритесь. Ведь даже в холодной, в пустой тишине,
                Сад ждёт — иль проклятья, иль входа — до самого взора.

                Молчите. Лишь буквы – сухие, как хрупкий анчар,
                Чернеют на бланке, но в них — догоранье созвездий,
                Не дар испросить прихожу, а живой нектар
                Вернуть тем руинам, где время застыло в болезной

                Смиренной попытке дождаться живого тепла.
                Там яблони — словно свидетели скорбного дрязга,
                Клонятся к земле, где когда-то любовь проросла,
                Но стала огарком под гнётом нотариального лязга.

                Ведь совесть, как сад — если брошена, дичает в момент,
                Теряет сакральность, врастает в крапивную пытку.
                Примите же, тётя, отчаянный сей документ,
                Не в смысле права — в стремлении, в сердце, в избытке.

                Верните, чтоб мы, долечивши израненный кров,
                Очистили небо от терний, что стыдливо скрыли,
                И дедов устав, и величье забытых годов,
                И славу того, что мы с вами, увы, разделили.

                Я жду. И в тиши – нарастает глухой метроном,
                Отсчитывающий крупицы утраченным часом,
                Пусть этот пробел между мной и холодным письмом
                Наполнится светом, очищенным от разногласий.

                В конце — не вопрос. Лишь пунктир, уходящий во тьму,
                Где память — единственно верный и строгий вершитель,
                Взгляните на дачу — сквозь веру, не в смету саму: там дом одичал,
                Возвратитесь, иль путь укажите, мой первый, последний — свидетель.

                Засим прерываю письмо. Недосказано — больше,
                В изгибах листов, в их дрожании, — весть, не слова,
                Мир сузился вдруг, словно в узком, таинственном польском
                Престоле, где гнётся в поклоне сухая трава.

                Не судом, а слезой, что, как воск, на бумаги ложится,
                Я право ищу — не на камни, а на чистоту.
                Ведь дача — не «лот», не бумажная в описи птица,
                А сад, что приник к моему золотому «в цвету».

                Простите мой тон, обличительный, резкий, девичий —
                То отзвук не злобы, но той, что во мне заперта,
                Родная кровь деда, чьим гневом был мир наш излечен,
                Чья честь — в этих яблоках, павших в объятья крота.

                Мы ждём. Не ответа — не сухих «да» иль «нет» канцелярий,
                А жеста — подобного вдоху в предчувствии гроз,
                Чтоб дом, одичавший от вашей, от гордой печали,
                Свой лик приподнял, отряхнувшись от терний и слёз.

                В конце — лишь мольба, тишина. Арифметики нету.
                Оставьте весы, положите перо на гранит,
                Позвольте нам просто служить — не судейским ответом,
                А садом, который — в заброшенности — вас же хранит.

                И если в Париже, в ином мирозданье огней,
                Ваш слух уловится — внезапной, нездешней тревогой, —
                То знайте: меж нами — не пропасть, но стоны теней,
                Оставшихся там, под проклятой, густой недотрогой.

                Тени яблонь немых — как иссохшие руки пророков —
                Простёрты в моленье к вашему скрытому «здесь».
                Мы делим наследство? О, нет, — в переплёте потоков
                Вещественных прав догорает простая, как хлеб, человечность и спесь.

                Мне восемнадцать. Мой возраст — как утренняя одурь,
                В нём жадность до жизни горчит от причастия к вам,
                Я знаю, бухгалтер бесстрастный прочтёт мою мудрость,
                Как вздорный прилив, что наносит урон берегам.

                Но бросьте бумаги! И пусть нотариальный зажим
                Разжать повелит вам рука — милосердия ради,
                Мы в этот заброшенный, дикий, разросшийся Рим
                Войдём, как спасенье.

                Мы сад ваш, поверьте,
                Не предадим
                На растерзанье крапиве
                И призрачной, мёртвой прохладе.

                Так строчка к строке — как лоза, прорастает сквозь щели,
                Пугая чернила своею бездонной тоской.
                Молчите? Молчите... Но те, кто уйти не успели
                Из этих широт, до сих пор пребывают со мной.

                И слышится скрип — в ожиданье скрипучей калитки,
                В порывах ветра, что рвёт неуверенный слог,
                Моя полуфраза, как тонкие, злые улитки
                На стёклах зимы, — оставляющий след эпилог.

                Склоняюсь. Завершу. И точка, как медная гиря,
                Висит в пустоте, ожидая вердикта извне,
                Не для сутяг, не для внешнего этого мира —
                Я с вами сейчас, в этой яблочной, темной, немой тишине.

                Пускай тишина станет ключом от наслоений ржавчин,
                Пусть совесть, не знающая арифметики скудной, прочтёт
                Тот тайный подтекст, что запрятан в безумном, отчаянном,
                Восторженном крике, который нас к жизни зовёт.

                Верните, о тётя! Позвольте, чтоб сад, истосковавшись,
                Вдруг сбросил вериги камбоджийских густых джунглей гнёт.

                Чтоб яблони, в гулких сумерках напрочь отчаявшись,
                Встречали отца — как в ту пору, когда был он молод, и тот,
                Кто ныне — в нетленье, в легенде, в пыли фамильной,
                Оставил на нас свой надрыв, свой завет, свой приют.

                Ведь я допишу. Я — как голос в степи заунывный,
                Не знающий пауз, где птицы чужие поют.

                Вы в Риме ли, в Лондоне — знайте, сей текст — не прошений
                Бумажный ошмёток, но верность родному стволу,
                Из всех совершённых пред Богом и совестью прегрешений —
                Оставьте лишь это. Пусть выйдет забвение — в мглу.

                Я верю: ответите. Пусть не чернилом — а жестом,
                Пусть ключ повернётся, отпружинив засов немоты,
                Ведь дача — не «лот», не трофей в юридическом шествии,
                А место, где время, сгорая, растит нам цветы.

                Последняя строчка — как мостик, хрупка и бессонна,
                Колеблется в бездне. Входящая в вашу обитель —
                С надеждой, любовью, без капли в крови униженья,
                Племянница ваша. Вас — просит... — и ваш — проситель.

-----------------------
                ПОДПИСЬ
                https://proza.ru/2024/07/30/1166
                2026–10–20
-----------------------


Рецензии