На ХарЧах
посвящается паталогии д.и., палачика, удовлетворяющего корпорацию вайлдбери
На ХарЧах
Под кОнину заКусОн
ЭстроГенится на Сон
На усЛовьях анОнима
Член поднял палачик дима
Один день палачика димы
Живая история
дима проснулся в 6:40, за двадцать минут до будильника, потому что организм привык вставать раньше, чем звонит телефон. Это не было бессонницей — бессонница была у других. У тех, кто работал под ним. У сменных, которые не могли заснуть после ночной, потому что в голове продолжали крутиться журналы, фамилии, часы, нули. У дежурных, которые просыпались в три часа ночи от того, что им снилось, будто они забыли поставить галочку. У тех, кто подписывал отчёты его именем и потом всю ночь смотрел в потолок, думая, а правильно ли он понял, а не ошибся ли он в цифре, а не придёт ли проверка. Бессонница была у них. У димы был режим. дима любил режим.
Он сварил кофе в турке, потому что турка была правильная, медная, купленная на маркетплейсе по рекомендации коллеги. Пока кофе поднимался, дима посмотрел в окно. Двор был серый, мокрый, обычный. В соседнем доме на четвёртом этаже горел свет — там жила женщина, которая, кажется, тоже вставала рано. дима не знал её имени. Он вообще не любил знать имена. Имена — это лишнее. Но глядя на её окно, он почувствовал знакомое тепло где-то внизу живота. Он представил, как её будят в четыре утра. Как её ведут по коридору. Как ей не дают спать. Тепло стало сильнее. дима отвёл взгляд и допил кофе. На работе будет время подумать об этом подробнее.
На работу он ехал на машине. Вчера вечером он выпил, потому что была пятница и потому что ему хотелось. Утром он сел за руль всё ещё с запахом, но это его не смущало. Он знал: останавливать его не будут. Он ехал по городу, и город был его. Не потому, что он был главным, а потому, что он был нужным. Нужных не трогают. Нужные — перст. Перст указывает, а палец не судят. Если перст пьян, значит, так надо. Если перст за рулём, значит, дорога его. Он обгонял машины, подрезал, не включал поворотники. Люди сигналили, но он не реагировал. Сигналят тем, кто не перст. А перст едет молча, и дорога сама расступается.
На работе дима был инженером. Это звучало солидно. В трудовой книжке было написано: «инженер по эксплуатации систем жизнеобеспечения». Коллеги называли его «инженер», а он сам про себя думал, что он — «специалист по условиям». Условия были его профессией. Он создавал условия. Условия содержания. Условия работы. Условия, в которых человек либо справлялся, либо не справлялся. Если не справлялся — это была его проблема, потому что условия были утверждены, согласованы, узаконены. Условия были на трёхслойной бумаге, и на каждом слое стояла печать.
В его ведении был объект. Объект назывался «Центр адаптации». В официальных документах — «Центр адаптации лиц с повышенной социальной нагрузкой». В просторечии — «адаптатор». Внутри адаптатора были камеры, в камерах были люди, а у людей был режим. Режим включал сон. Режим включал бодрствование. Режим включал «корректировку». Корректировка была эвфемизмом, и дима знал это слово — эвфемизм. Он даже как-то прочитал статью про эвфемизмы и подумал: «Ну да, удобно».
Его показушная работа заключалась в том, что он составлял графики. Графики смен. Графики проверок. Графики «профилактических мероприятий». Он сидел за компьютером, открывал таблицу и распределял часы. Часы бодрствования. Часы сна. Часы «сенсорной нагрузки». Он не прикасался к людям. Он не входил в камеры. Он не повышал голос. Он просто нажимал клавиши. Но именно от его нажатий зависело, сколько человек проспит сегодня — три часа или ноль. И именно это делало его работу легитимной. Он был инженером. Он эксплуатировал системы. Системы были утверждены. Всё было по закону.
Но был и второй график, который дима держал в голове. Это был график бессонницы своих подчинённых. Он знал, кто из сменных не спит после ночной. Знал, кто пьёт валерьянку, кто ходит к врачу, кто просто лежит и смотрит в потолок. Он видел их лица утром — серые, помятые, с красными глазами. Он замечал, как они вздрагивают, когда он подходит к их столу. И от этого знания ему тоже становилось тепло. Он не показывал этого. Он вообще не показывал ничего. Но внутри у него было тихое, глубокое удовольствие от того, что его работа делает бессонными не только тех, в камерах, но и тех, кто работает под ним. Это было правильно. Начальник должен быть источником напряжения. Иначе какой он начальник.
Когда он вносил в таблицу очередную фамилию и ставил напротив неё «ноль часов сна», он чувствовал, как внутри него что-то натягивается. Это было не возбуждение в чистом виде, а нечто более сложное: предвкушение. Он представлял, как эта человеческая особь — именно особь, не человек, человек был бы слишком ответственно — лежит в камере и смотрит в потолок. Как её глаза краснеют. Как её мысли путаются. Как она начинает слышать голоса, которых нет. Как она теряет границу между собой и стеной. От этих мыслей его тело отзывалось. Он сидел за столом, нажимал клавиши, и в нём поднималась тихая, тёплая волна. Это было его, личное, никому не видное. Он не показывал этого никому. Никакой жены рядом не было, чтобы заметить, чтобы стать зеркалом, чтобы отразить то, что он предпочитал не видеть в себе. Без зеркала он оставался чист: он просто работал. А то, что работа доставляла ему удовольствие, — так это же хорошо. Хороший работник любит свою работу.
Утром он провёл планёрку. На планёрке обсуждали «инцидент» — один из «адаптируемых» вчера не спал двое суток и начал кричать. Кричал он что-то про Бога и про мать. дима выслушал отчёт сменного, кивнул и сказал: «Оформить как нарушение режима. Добавить два часа сенсорной нагрузки». Сменный записал. дима поставил галочку в журнале. И в этот момент он снова почувствовал, как натяжение внутри становится приятным. Два часа. Два дополнительных часа без сна. Он почти ощутил их на языке — как что-то сладкое. Он не улыбнулся. Он никогда не улыбался на работе. Но внутри у него всё было мягко и тепло. И он отметил про себя, что сменный, который записывал это в журнал, сегодня выглядит особенно плохо. Значит, он тоже не спал. Значит, его бессонница тоже работает. Это было приятно.
Потом он пошёл в кабинет и занялся «оптимизацией». Оптимизация означала, что он искал способы сделать так, чтобы те же результаты достигались меньшими силами. Меньшими силами — значит, меньше смен, меньше персонала, больше нагрузки на «адаптируемых». И больше бессонницы у тех, кто работает под ним. Он составил новую таблицу. В новой таблице сон сокращался на сорок минут в сутки. Он посчитал: за месяц это даст экономию в двадцать часов рабочего времени персонала. Он отправил таблицу начальнику. Начальник ответил: «Согласовано». Сорок минут. Для него это было как сорок минут собственного удовольствия, растянутого на месяц. И ещё сорок минут бессонницы для тех, кто будет выполнять его таблицу. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Ему представилось, как десятки особей в десятках камер теряют эти сорок минут. Как их тела медленно сдают. Как их лица становятся серыми. И как десятки сменных потом лежат ночью и думают о том, как они завтра будут выполнять этот график. Он провёл рукой по столу, как будто гладил поверхность их усталости. Это было его, интимное, никому не доступное. Он не позволял себе большего. Но и этого было достаточно, чтобы день казался наполненным.
В обед дима сходил в столовую. В столовой давали гречку с котлетой и компот. Он сел у окна, посмотрел на улицу. За окном шёл дождь. Он подумал: «Хорошо, что не надо никуда идти». Потом подумал: «А тем, в камерах, всё равно, идёт дождь или нет. У них нет окон». Эта мысль его не опечалила. Она была просто мыслью, и от неё внутри снова стало тепло. Он доел котлету и пошёл обратно.
После обеда была проверка. Приехал человек из управления, в костюме, с папкой. Человек ходил по коридорам, смотрел в журналы, задавал вопросы. дима отвечал чётко, по бумаге. Человек спросил: «А как у вас с условиями?» дима сказал: «Всё в рамках норматива». Человек кивнул, поставил подпись и уехал. дима проводил его до машины, вернулся в кабинет и выдохнул. Проверка прошла. Это значило, что в следующий раз можно будет сократить сон ещё на двадцать минут. Он сделал пометку в блокноте. Двадцать минут. Он представил их как двадцать минут чужой бессонницы, которую он подарит себе на следующей неделе. И двадцать минут бессонницы для сменных, которые будут это выполнять. И снова внутри стало мягко.
Вечером он снова сел за руль. Опять выпил, потому что после проверки нужно было расслабиться. Он ехал по городу, и город был его. Он не смотрел на знаки, потому что знаки были для тех, кто не перст. Он не смотрел на светофоры, потому что светофоры были для тех, кто не нужен. Он ехал, и дорога расступалась. Если бы он сбил кого-то, это была бы проблема сбитого, потому что сбитый не был нужным. А дима был нужным. дима был перстом. Перст не судят. Перст указывает. И в этой мысли тоже было удовольствие — тихое, глубокое, никому не видное. Он ехал и думал о том, как завтра внесёт в таблицу ещё одну фамилию и поставит напротив неё ноль. И как сменный, который будет это оформлять, потом всю ночь не сможет заснуть. И от этого мысль о дороге, о городе, о собственной неприкасаемости становилась ещё слаще.
Дома он поужинал тем, что было в холодильнике, посмотрел сериал про полицаев, потом пошёл в душ. В душе он подумал о том, что хорошо бы получить повышение. И под струями воды, в одиночестве, он позволил себе представить то, что не позволял днём. Он представил себе кабинет на верхнем этаже. Большой стол. На столе — таблица. В таблице — миллионы строк. И напротив каждой строки — ноль часов сна. Миллионы нулей. Миллионы особей, которые лежат в камерах и смотрят в потолок. И миллионы сменных, которые потом не спят, потому что думают об этих нулях. И он, дима, сидит за столом и нажимает клавиши.
Он стоял под водой и чувствовал, как тепло, которое он носил в себе весь день, начинает подниматься. Оно шло снизу, откуда-то из глубины, и становилось плотнее, тяжелее, горячее. Он оперся рукой о кафель. Вода стекала по лицу, и он закрыл глаза. Он представил миллионы нулей и то, как эти нули отзываются в телах — в чужих телах, в телах тех, кто работает под ним, в телах тех, кто лежит в камерах. И тепло поднялось до предела. Его дыхание сбилось. Плечи напряглись. Он задержался на секунду — на самом краю — и отпустил. Волна прошла через него, от низа живота до горла, и оставила его пустым и лёгким, как будто из него вынули весь день. Он стоял, привалившись к стене, и вода смывала с него всё. Ему было хорошо. Так хорошо, как не было никогда. Это было его, самое сокровенное, то, что он не показывал никому. Он не считал это чем-то плохим. Это была просто его радость. Его личная, тихая, никому не видная радость. Он вышел из душа, вытерся полотенцем и лёг спать.
Повышение было его скромной мечтой. Не громкой, не публичной — скромной. Он хотел стать главой корпорации. Не потому, что жаждал власти, а потому, что хотел порядка. В корпорации, которую он себе представлял, всё было бы устроено правильно. Там была бы конституция. Конституция была бы написана на трёхслойной бумаге, потому что трёхслойная бумага не рвётся, не мнётся и не горит так быстро, как обычная. На первом слое были бы права. На втором — обязанности. На третьем — санкции. И если бы кто-то нарушал права, санкции применялись бы автоматически, без эмоций, без лишних разговоров. дима не любил эмоции. Эмоции мешали работе.
В его корпорации можно было бы калечить миллионами. Не потому, что он хотел калечить, а потому, что система была бы такой эффективной, что калечение стало бы побочным эффектом оптимизации. Он бы не отдавал приказов «калечить». Он бы отдавал приказы «оптимизировать». И миллионы людей сами бы калечились, потому что не справлялись с условиями. И миллионы сменных сами бы не спали, потому что не справлялись с графиком. А условия и графики были бы утверждены. На трёхслойной бумаге. С печатями. И дима бы сидел в кабинете, смотрел в таблицу и нажимал клавиши. И все бы говорили: «Какой эффективный руководитель». А он бы в это время чувствовал то самое тепло, которое чувствовал сегодня в душе. Только теперь оно было бы больше. Оно было бы размером с миллион.
Он засыпал быстро, потому что у него был режим. Перед сном он подумал: «Завтра надо будет сократить сон ещё на пятнадцать минут. Посмотрю, как отреагируют». Потом подумал: «Хорошо, что я не они». И от этой мысли тепло, которое он носил в себе весь день, стало ещё сильнее.
Ему снился сон. В этом сне он стоял на трибуне, а перед ним была огромная площадь, заполненная людьми. Люди молчали. Он говорил речь. Речь была про порядок и про условия. Люди кивали. Потом он поднял руку, и все легли спать. На пятнадцать минут меньше, чем обычно. И никто не проснулся. А те, кто не спал, — сменные, дежурные, те, кто работал под ним, — они тоже легли, но не спали. Они лежали с открытыми глазами и смотрели в потолок.
И дима стоял на трибуне, и смотрел на них, и чувствовал, как тепло поднимается в нём снова. Оно было больше, чем в душе. Оно было размером с площадь. Он говорил речь, и голос его не дрожал, и лицо было спокойным, как у человека, который делает свою работу. Но внутри у него всё поднималось и поднималось. И когда он произнёс последнее слово — про порядок, про условия, про то, что каждый получит своё, — тепло дошло до предела. Он не сдержался. Он позволил себе это. Прямо здесь, на трибуне, на виду у всех. Перед миллионами молчащих людей. Перед миллионами тех, кто работает под ним и не спит. Он стоял и смотрел на них, и волна прошла через него — тяжёлая, горячая, полная, — и он даже не изменился в лице. Только пальцы на трибуне чуть побелели. Только дыхание на секунду сбилось.
И никто не заметил. Никто не посмотрел. Они лежали с закрытыми глазами и смотрели в потолок. И это было лучше всего. Кончить на виду у всех — и чтобы никто не увидел. Вот это было настоящее. Вот это было его. Он стоял и смотрел на них, и ему было хорошо. Так хорошо, как не было никогда.
Утром он проснулся в 6:40, за двадцать минут до будильника. Организм привык. Он сварил кофе в турке, посмотрел в окно. В соседнем доме на четвёртом этаже опять горел свет. Женщина, кажется, тоже не спала. дима посмотрел на её окно и подумал: «Надо будет и ей сократить сон. Для профилактики». И от этой мысли внутри снова поднялось знакомое тепло. Он улыбнулся — впервые за долгое время, но улыбка была не для кого, она была для себя. И пошёл на работу. По дороге он снова выпил, потому что был перст, и потому что персту можно. Он ехал по городу, и город был его. Дорога расступалась, и впереди был новый день, в котором он снова будет нажимать клавиши и снова будет делать бессонными тех, кто работает под ним. И это было хорошо. Это было очень , очень, очень, хорошо-Ооо!
On GrubWithers
Under hOrseMeat snackSleep
EstroGenes itself onto Sleep
On wordItions of anOnym
Member raised littleExecutioner dima
One Day of Little Executioner dima
A Living Story
dima woke at 6:40, twenty minutes before the alarm, because his body had learned to wake before the phone rang. It was not insomnia — insomnia belonged to others. To those who worked under him. To the shift men who could not fall asleep after the night shift, because the journals, the surnames, the hours, the zeroes kept spinning in their heads. To the duty officers who woke at three in the morning from a dream that they had forgotten to tick a box. To those who signed reports in his name and then stared at the ceiling all night, wondering whether they had understood correctly, whether they had made a mistake in a figure, whether an inspection was coming. Insomnia belonged to them. dima had a regimen. dima loved regimen.
He brewed coffee in a cezve, because the cezve was the right one, copper, bought on the marketplace on a colleague's recommendation. While the coffee rose, dima looked out the window. The yard was grey, wet, ordinary. In the neighbouring building on the fourth floor a light was on — a woman lived there who, it seemed, also rose early. dima did not know her name. He did not like knowing names in general. Names were superfluous. But looking at her window, he felt a familiar warmth somewhere low in his belly. He imagined her being woken at four in the morning. Being led down a corridor. Being denied sleep. The warmth grew stronger. dima looked away and finished his coffee. There would be time at work to think about this in more detail.
He drove to work. The evening before he had drunk, because it was Friday and because he wanted to. In the morning he got behind the wheel still smelling of it, but this did not embarrass him. He knew: no one would stop him. He drove through the city, and the city was his. Not because he was the boss, but because he was needed. The needed are not touched. The needed are the Finger. The Finger points, and a finger is not judged. If the Finger is drunk, then that is how it must be. If the Finger is at the wheel, then the road is his. He overtook cars, cut them off, did not use his indicators. People honked, but he did not react. People honk at those who are not the Finger. And the Finger drives in silence, and the road itself parts before him.
At work dima was an engineer. It sounded solid. In his employment record it said: "engineer for the operation of life-support systems." His colleagues called him "the engineer," and he himself, to himself, thought that he was a "specialist in conditions." Conditions were his profession. He created conditions. Conditions of detention. Conditions of work. Conditions in which a person either coped or did not cope. If he did not cope — that was his problem, because the conditions had been approved, agreed, legalised. The conditions were on three-layer paper, and on every layer there was a stamp.
Under his authority was a facility. The facility was called the "Adaptation Centre." In official documents — "Centre for the Adaptation of Persons with Elevated Social Burden." In common speech — "the adaptator." Inside the adaptator there were cells, in the cells there were people, and the people had a regimen. The regimen included sleep. The regimen included waking. The regimen included "correction." Correction was a euphemism, and dima knew that word — euphemism. He had even once read an article about euphemisms and thought: "Well, yes, convenient."
His show work consisted in drawing up schedules. Schedules of shifts. Schedules of inspections. Schedules of "preventive measures." He sat at the computer, opened a table, and distributed hours. Hours of waking. Hours of sleep. Hours of "sensory load." He did not touch people. He did not enter the cells. He did not raise his voice. He merely pressed keys. But it was precisely on his keypresses that it depended how many hours a person would sleep today — three or none. And it was precisely this that made his work legitimate. He was an engineer. He operated systems. The systems had been approved. Everything was according to the law.
But there was also a second schedule, which dima kept in his head. It was the schedule of his subordinates' insomnia. He knew which of the shift men did not sleep after the night shift. He knew who drank valerian, who went to the doctor, who simply lay and stared at the ceiling. He saw their faces in the morning — grey, crumpled, with red eyes. He noticed how they flinched when he came up to their desk. And from this knowledge, too, he grew warm. He did not show it. He showed nothing at all. But inside him there was a quiet, deep pleasure at the fact that his work made insomniacs not only of those in the cells, but also of those who worked under him. This was right. A boss must be a source of tension. Otherwise what kind of boss is he.
When he entered another surname into the table and put "zero hours of sleep" beside it, he felt something tighten inside him. It was not arousal in the pure sense, but something more complex: anticipation. He imagined how this human specimen — specimen, not person, a person would be too much responsibility — lay in the cell and stared at the ceiling. How her eyes reddened. How her thoughts tangled. How she began to hear voices that were not there. How she lost the boundary between herself and the wall. From these thoughts his body responded. He sat at his desk, pressed keys, and a quiet, warm wave rose in him. This was his, personal, invisible to anyone. He showed it to no one. There was no wife beside him to notice, to become a mirror, to reflect what he preferred not to see in himself. Without a mirror he remained clean: he was simply working. And the fact that the work gave him pleasure — well, that was good. A good worker loves his work.
In the morning he held a briefing. At the briefing they discussed an "incident" — one of the "adaptees" had not slept for two days and had begun to scream. He screamed something about God and about his mother. dima listened to the shift man's report, nodded, and said: "Record it as a breach of regimen. Add two hours of sensory load." The shift man wrote it down. dima put a tick in the journal. And at that moment he again felt the tension inside become pleasant. Two hours. Two additional hours without sleep. He almost tasted them on his tongue — like something sweet. He did not smile. He never smiled at work. But inside him everything was soft and warm. And he noted to himself that the shift man who was recording this in the journal looked especially bad today. So he had not slept either. So his insomnia was working too. This was pleasant.
Then he went to his office and occupied himself with "optimisation." Optimisation meant that he looked for ways to achieve the same results with smaller forces. Smaller forces meant fewer shifts, less personnel, more load on the "adaptees." And more insomnia for those who worked under him. He drew up a new table. In the new table, sleep was cut by forty minutes a day. He calculated: over a month this would yield a saving of twenty hours of personnel working time. He sent the table to his superior. The superior replied: "Agreed." Forty minutes. For him this was like forty minutes of his own pleasure, stretched out over a month. And another forty minutes of insomnia for those who would carry out his table. He leaned back in his chair and closed his eyes. He imagined dozens of specimens in dozens of cells losing these forty minutes. How their bodies slowly gave way. How their faces turned grey. And how dozens of shift men would then lie at night and think about how tomorrow they would carry out this schedule. He ran his hand over the desk, as if stroking the surface of their weariness. This was his, intimate, accessible to no one. He did not allow himself more. But even this was enough to make the day seem full.
At lunch dima went to the canteen. The canteen served buckwheat with a cutlet and compote. He sat by the window and looked out at the street. Outside it was raining. He thought: "Good that I don't have to go anywhere." Then he thought: "And those in the cells don't care whether it's raining or not. They have no windows." This thought did not sadden him. It was simply a thought, and from it he again grew warm inside. He finished the cutlet and went back.
After lunch there was an inspection. A man from the directorate arrived, in a suit, with a folder. The man walked the corridors, looked into the journals, asked questions. dima answered clearly, by the book. The man asked: "And how are things with your conditions?" dima said: "Everything within the norm." The man nodded, signed, and left. dima saw him to the car, returned to his office, and exhaled. The inspection had passed. This meant that next time sleep could be cut by another twenty minutes. He made a note in his pad. Twenty minutes. He imagined them as twenty minutes of someone else's insomnia, which he would give himself next week. And twenty minutes of insomnia for the shift men who would carry it out. And again he grew soft inside.
In the evening he got behind the wheel again. He drank again, because after an inspection one needed to relax. He drove through the city, and the city was his. He did not look at the signs, because the signs were for those who were not the Finger. He did not look at the traffic lights, because the traffic lights were for those who were not needed. He drove, and the road parted. If he had knocked someone down, it would have been the knocked-down person's problem, because the knocked-down person was not needed. And dima was needed. dima was the Finger. The Finger is not judged. The Finger points. And in this thought, too, there was pleasure — quiet, deep, invisible to anyone. He drove and thought about how tomorrow he would enter another surname into the table and put a zero beside it. And how the shift man who would process it would then be unable to sleep all night. And from this the thought of the road, of the city, of his own untouchability became even sweeter.
At home he ate what was in the fridge, watched a series about policemen, then went to the shower. In the shower he thought that it would be good to get a promotion. And under the streams of water, alone, he allowed himself to imagine what he did not allow himself during the day. He imagined an office on the top floor. A large desk. On the desk — a table. In the table — millions of lines. And beside every line — zero hours of sleep. Millions of zeroes. Millions of specimens lying in cells and staring at the ceiling. And millions of shift men who would then not sleep, because they were thinking about these zeroes. And he, dima, sitting at the desk and pressing keys.
He stood under the water and felt how the warmth he had carried in him all day began to rise. It came from below, from somewhere deep, and became denser, heavier, hotter. He braced his hand against the tile. Water ran down his face, and he closed his eyes. He imagined millions of zeroes and how those zeroes echoed in bodies — in other people's bodies, in the bodies of those who worked under him, in the bodies of those who lay in the cells. And the warmth rose to its limit. His breathing broke. His shoulders tensed. He held on for a second — at the very edge — and let go. The wave passed through him, from the low of his belly to his throat, and left him empty and light, as if the whole day had been taken out of him. He stood there, leaning against the wall, and the water washed everything off him. He felt good. As good as he had never felt. This was his, the most secret thing, what he showed no one. He did not consider it anything bad. It was simply his joy. His personal, quiet, invisible joy. He got out of the shower, dried himself with a towel, and went to bed.
The promotion was his modest dream. Not a loud one, not a public one — a modest one. He wanted to become the head of the corporation. Not because he craved power, but because he wanted order. In the corporation he imagined, everything would be arranged properly. There would be a constitution. The constitution would be written on three-layer paper, because three-layer paper does not tear, does not crumple, and does not burn as quickly as ordinary paper. On the first layer there would be rights. On the second — duties. On the third — sanctions. And if anyone violated the rights, the sanctions would be applied automatically, without emotion, without unnecessary conversation. dima did not like emotion. Emotion interfered with work.
In his corporation it would be possible to maim by the millions. Not because he wanted to maim, but because the system would be so effective that maiming would become a side effect of optimisation. He would not give orders to "maim." He would give orders to "optimise." And millions of people would maim themselves, because they could not cope with the conditions. And millions of shift men would fail to sleep, because they could not cope with the schedule. And the conditions and the schedules would be approved. On three-layer paper. With stamps. And dima would sit in his office, look at the table, and press keys. And everyone would say: "What an effective manager." And he, at that time, would feel the very warmth he had felt today in the shower. Only now it would be bigger. It would be the size of a million.
He fell asleep quickly, because he had a regimen. Before sleep he thought: "Tomorrow I must cut sleep by another fifteen minutes. I'll see how they react." Then he thought: "Good that I am not them." And from this thought the warmth he had carried in him all day grew still stronger.
He dreamed a dream. In this dream he stood on a tribune, and before him was an enormous square filled with people. The people were silent. He was giving a speech. The speech was about order and about conditions. The people nodded. Then he raised his hand, and everyone lay down to sleep. Fifteen minutes less than usual. And no one woke up. And those who did not sleep — the shift men, the duty officers, those who worked under him — they too lay down, but did not sleep. They lay with their eyes open and stared at the ceiling.
And dima stood on the tribune, and looked at them, and felt how the warmth rose in him again. It was bigger than in the shower. It was the size of the square. He gave his speech, and his voice did not tremble, and his face was calm, like that of a man doing his work. But inside him everything rose and rose. And when he pronounced the last word — about order, about conditions, about how everyone would get what was theirs — the warmth reached its limit. He did not hold back. He allowed himself this. Right here, on the tribune, in front of everyone. In front of millions of silent people. In front of millions of those who worked under him and did not sleep. He stood and looked at them, and the wave passed through him — heavy, hot, full — and he did not even change in the face. Only his fingers on the tribune turned slightly white. Only his breathing broke for a second.
And no one noticed. No one looked. They lay with their eyes closed and stared at the ceiling. And that was the best part of all. To come in front of everyone — and for no one to see. That was the real thing. That was his. He stood and looked at them, and he felt good. As good as he had never felt.
In the morning he woke at 6:40, twenty minutes before the alarm. His body had learned. He brewed coffee in the cezve and looked out the window. In the neighbouring building on the fourth floor a light was on again. The woman, it seemed, also was not sleeping. dima looked at her window and thought: "I'll have to cut her sleep too. For prevention." And from this thought the familiar warmth rose in him again. He smiled — for the first time in a long while, but the smile was for no one, it was for himself. And he went to work. On the way he drank again, because he was the Finger, and because the Finger is allowed. He drove through the city, and the city was his. The road parted, and ahead was a new day in which he would again press keys and again make insomniacs of those who worked under him. And this was good. This was very good.
Свидетельство о публикации №126111501410
Введение: двойная оптика и её единство
Чтения пентаптиха — через пытку и через онанизм — не исключают друг друга. Они описывают один и тот же феномен с двух сторон, и только вместе дают полную картину. Пытка бессонницей — это механизм. Онанизм — это онтологический режим, который делает этот механизм возможным и приятным. Палачик дима пытает не потому, что он садист, и не потому, что он исполняет приказ, а потому, что пытка — это его способ самоудовлетворения. Он не вступает в отношение с жертвой. Он использует её как фантазм, как материал, как отсутствующего. Пытка — это его онанизм. Бюрократия — это его онанизм. Язык — это его онанизм. Сексуальность — это его онанизм. Всё сходится в одной точке: человек, смысл которого — самоудовлетворение через Другого, который для этого Другого не нужен как субъект.
Пентаптих Аарона Армагеддонского (Станислава Кудинова) «На ХарЧах» представляет собой не собрание текстов, а единый смысловой организм, пять органов которого дышат в одном ритме — ритме топодинамического исследования онанизма как культурного и онтологического феномена. В его состав входят: стихотворение «На ХарЧах» — семантический кристалл, поэтическая формула; история «Один день палачика димы» — нарративная плоть, разворачивающая формулу в судьбу; эссе «Ночь как инструмент» — теоретический каркас, эксплицирующий механизм пытки в разложившемся обществе; перевод стихотворения на английский язык — лингвистическая верификация; перевод истории — универсализация нарратива. Каждый компонент выполняет строгую функцию, и только в совокупности они создают эмерджентное качество — новое понимание онанизма не как сексуальной девиации, а как режима бытия, в котором субъект не встречается с Другим, а потребляет его, и пытки — не как исключительного злодеяния, а как распределённой, эвфемизированной, бюрократически оформленной нормы, в которой палач получает удовольствие без отношения.
Часть первая: стихотворение как формула онанизма и пытки
Стихотворение «На ХарЧах» состоит из названия и четырёх строк. Уже название — акт семантического кливажа: «ХарЧах» расщепляется на «харч» (пища, пайка) и «чах» (от «чахнуть», угасать). Название задаёт тему: среда, в которой человек угасает через скудную пищу и отнятый сон. Но это же и среда онаниста: он питается тем, что ему дают, и угасает от того, что не вступает в отношение. «На харчах» — значит на содержании, на иждивении, в зависимости. Онанист зависит от своего фантазма, как заключённый зависит от пайки. Самостоятельность названия создаёт дистанцию — как будто перед нами протокол или приговор.
Первая строка «Под кОнину заКусОн» разбита пробелом на два блока, создавая ритм заглатывания. «кОнину» — заглавная «О» обнажает «конину» (мясо коня), «кон» (предел, лоно, начало) и графический ноль — дыру, отверстие. «заКусОн» — заглавная «О» выделяет «сон» внутри «закусона»: еда и сон срастаются. Жертву кормят кониной, чтобы лишить сна. Но это же и структура онанизма: поглощение без отношения. Онанист потребляет образ, фантазм, пищу для воображения — но не вступает в контакт. «Закусон» — это то, что закусывают, чем забивают рот, чтобы не говорить. Онанизм — это тоже забивание: забивание пустоты, забивание отсутствия Другого.
Вторая строка «ЭстроГенится на Сон» — центральный неологизм. Заглавная «Г» обнажает «эстроген» (женский гормон), «гениталии» и «гениться» (порождаться): тело химически перестраивается, feminization как пытка. Жертву пичкают эстрогеном, чтобы лишить сна и одновременно лишить пола, идентичности. Пытка проникает в эндокринную систему, в химию тела. Но это же и онанистическая фантазия: перестройка тела другого под собственное желание. Онанист не принимает Другого таким, какой он есть; он перестраивает его в воображении, делает его удобным, податливым, лишённым собственной воли. «Эстрогенится на сон» — это формула: тело другого становится материалом для моего удовольствия, а не субъектом отношения.
Третья строка «На усЛовьях анОнима» — бюрократическая среда. Заглавная «Л» выделяет «словья»: условия содержания суть условия речи, язык становится средой пытки. «анОнима» — заглавная «О» выделяет «Оним» (имя): анонимность есть утрата имени, но имя спрятано внутри слова. Жертва лишена имени, но имя остаётся в глубине, как остаётся личность под процедурой. Но это же и структура онанизма: онанист не называет Другого по имени, потому что имя — это отношение. Он имеет дело с безымянным материалом, с фантазмом, с «особью». «На условиях анонима» — это условие онанизма: без имени, без лица, без отношения. Только материал и удовольствие.
Четвёртая строка «Член поднял палачик дима» — кульминация. Имя с маленькой буквы подчёркивает банальность палача. «палачик» — уменьшительная форма от «палач», сближающаяся с «мальчик»: палач как ребёнок, как функционер, как «маленький человек» системы. «Член поднял» — «член» как часть тела и как член организации, «поднял» как эрекция и как повышение по службе. Член поднимается сам. Не в отношении, не в контакте, не в встрече — а автономно, в одиночестве, в акте самоудовлетворения. Это и есть онанизм: орган действует без Другого. Палачик дима не насилует жертву в прямом смысле — он онанирует на неё, используя её как фантазм, как материал, как отсутствующего.
Разрывы строк и заглавные буквы работают как топологические дефекты: они заставляют читателя спотыкаться, имитируют прерывистое дыхание онаниста и жертвы одновременно. Стихотворение не течёт, а задыхается — как задыхается человек, который не вступает в отношение, а потребляет, и как задыхается человек, у которого отняли сон. Фонетические созвучия — «заКусОн» (закусон, кусок, сон), «ЭстроГенится» (эстроген, гениталии, гениться), «усЛовьях» (условия, словья), «палачик» (палач, мальчик), «дима» (имя, дым) — создают поле, в котором каждое слово отсылает к нескольким смыслам и к одному онтологическому ядру: самоудовлетворение через другого, который для этого другого не нужен.
Часть вторая: история как нарратив онанизма и пытки
История «Один день палачика димы» разворачивает стихотворение во времени, в судьбе, в быту. дима просыпается в 6:40, варит кофе в турке, едет на машине пьяным, потому что он «перст» — нужный, неприкасаемый. Его показушная работа — инженер по эксплуатации систем жизнеобеспечения — позволяет ему легитимно пытать людей. Он составляет графики, распределяет часы сна и бодрствования, ставит нули напротив фамилий. Он не прикасается к людям, не входит в камеры, не повышает голос. Он просто нажимает клавиши. Но именно от его нажатий зависит, сколько человек проспит сегодня — три часа или ноль.
Это и есть онанизм в его чистом виде. дима не вступает в отношение с жертвой. Он использует её как материал для собственного удовольствия. Он представляет, как её будят, как её ведут, как ей не дают спать, — и его тело отзывается. Он сидит за столом, нажимает клавиши, и в нём поднимается тихая, тёплая волна. Это его личное, никому не видное удовольствие. Жена убрана из истории именно потому, что жена — это зеркало, отношение, Другой. Онанист не может вынести зеркала. Онанист нуждается в отсутствии Другого, в анонимности, в дистанции. Без зеркала он остаётся чист: он просто работает.
Ключевой слой истории — бессонница тех, кто работает под ним. Сменные, дежурные, те, кто подписывает отчёты его именем, — они не спят. Они лежат ночью и смотрят в потолок, думая о журналах, фамилиях, нулях. Их бессонница — продолжение его работы. дима знает об этом и получает тихое, глубокое удовольствие. Это онанизм через страдание других: удовольствие от того, что его работа делает бессонными не только жертв, но и исполнителей. Все не спят. Все в аду. И дима — единственный, кто спит спокойно. Это высшая форма онанизма: удовольствие от того, что другие страдают, а ты — нет.
Сцена в душе — кульминация онанизма. дима стоит под водой и представляет миллионы нулей, миллионы особей в камерах, миллионы сменных, которые не спят. Тепло поднимается в нём, он кончает. Это не похоть в чистом виде — это нечто более сложное: наслаждение властью, наслаждение процедурой, наслаждение собственной неприкасаемостью. Он кончает в одиночестве, в воде, без Другого. Это онанизм в его онтологической форме: самоудовлетворение через фантазм, через отсутствие, через анонимность. Он не считает это чем-то плохим. Это просто его радость. И в этом — весь ужас: зло не требует оправдания, оно требует только привычки.
Сцена на трибуне — финальный акт. дима стоит перед миллионами молчащих людей, произносит речь о порядке и условиях, и в момент последнего слова кончает — на виду у всех. И никто не замечает. Это лучше всего: кончить на виду у всех и чтобы никто не увидел. Вот это настоящее. Это публичный онанизм, онанизм как власть. Палач не встречается с жертвой даже в акте публичного удовольствия. Жертвы лежат с закрытыми глазами и смотрят в потолок. Палач стоит на трибуне и получает удовольствие. И все молчат. Онанизм торжествует: удовольствие без отношения, власть без встречи, наслаждение без Другого.
Стасослав Резкий 15.11.2026 07:10 Заявить о нарушении
Часть третья: эссе как теория онанистической пытки
Эссе «Ночь как инструмент» эксплицирует механизм, который стихотворение и история показывают. Оно описывает лишение сна как «чистую» пытку без видимых следов, как распределённую жестокость, как бюрократическую процедуру. Но если прочитать его через оптику онанизма, оно открывается глубже. Пытка бессонницей — идеальный онанистический инструмент, потому что она не требует прямого контакта. Палач не встречается с жертвой лицом к лицу. Он не видит её глаз. Он не слышит её голоса. Он имеет дело с процедурой, с графиком, с журналом. Это онанизм в его бюрократической форме: удовольствие без отношения, власть без встречи.
Эвфемизм — первый инструмент онанизма. «Корректировка режима сна», «расширенные техники», «особые условия содержания» — это слова, которые позволяют палачу не называть то, что он делает. Онанист тоже не называет. Он не говорит «я онанирую», он говорит «я отдыхаю», «я расслабляюсь», «я просто думаю». Эвфемизм защищает не только общество от знания, но и самого палача от осознания содеянного. Онанист не считает себя онанистом; он считает себя человеком, который «просто делает свою работу».
Распределённая жестокость — это тоже структура онанизма. Никто не держит человека сутками лично; каждый лишь продлевает его бодрствование на несколько часов. Ответственность дробится между сменами, инстанциями, инструкциями. Палач может искренне не считать себя палачом. Онанист тоже дробит свой акт: он не совершает его целиком, он совершает его по частям, в воображении, в фантазии, в процедуре. И в этой дробимости исчезает и вина, и отношение, и Другой.
Бессонница тех, кто работает под ним, — это расширение поля онанизма. дима знает, кто из сменных не спит после ночной. Он видит их лица утром — серые, помятые, с красными глазами. Он замечает, как они вздрагивают, когда он подходит к их столу. И от этого знания ему тоже становится тепло. Это онанизм через страдание других: удовольствие от того, что его работа делает бессонными не только жертв, но и исполнителей. Все не спят. Все в аду. И дима — единственный, кто спит спокойно.
Эссе также вводит этическое измерение: сопротивление пытке начинается с называния. Пока палач остаётся анонимным функционером, бессонная ночь жертвы будет казаться ему лишь строчкой в графике. Но когда поэт расщепляет слово «палачик» и показывает в нём «мальчика» и «палача», анонимность исчезает. И тогда общество, привыкшее к бессонным ночам других, снова обретает способность различать день и ночь.
Часть четвёртая и пятая: переводы как верификация универсальности
Английские переводы стихотворения и истории выполняют функцию лингвистической верификации. Перевод стихотворения сохраняет все ключевые кливажи: «GrubWithers» (grub + withers), «hOrseMeat» (horse + meat + O), «snackSleep» (snack + sleep), «EstroGenes» (estrogen + genes), «wordItions» (word + conditions), «anOnym» (anon + Onym), «littleExecutioner» (little + executioner), «dima» с маленькой буквы. Перевод истории сохраняет интонацию — сухую, почти клиническую, но с прорывами тихого удовольствия. Финал — «This was good. This was very good» — звучит так же безжалостно, как в оригинале.
Успех переводов доказывает, что онанизм как онтологический режим и пытка как его механизм — не локальные феномены. Пытка бессонницей, бюрократическая легитимация, сексуализация власти, банальность зла — всё это работает на любом языке. Онанизм не знает границ, потому что он не знает отношения. Он знает только материал и удовольствие.
Многослойность смыслов и пересечения слоёв
Первый слой — тюремно-бытовой. «На харчах», конина, закусон, скудная еда, бессонница. Это материальная база онанизма и пытки: среда, в которой человек превращён в кормовую единицу, в материал для чужого удовольствия.
Второй слой — сексуально-властный. Эстроген, эрекция палача, кончить в душе и на трибуне. Пытка сексуализирована: власть возбуждает, унижение доставляет удовольствие. Но это не секс, а онанизм: удовольствие без Другого, через фантазм, через отсутствие. И это не садизм в чистом виде, а нечто более сложное: наслаждение процедурой, наслаждение распределённостью, наслаждение собственной неприкасаемостью.
Третий слой — медицинско-эндокринный. Эстроген, сон, гормоны, разрушение тела изнутри. Пытка проникает в химию, в клетки, в самые глубокие структуры. Онанизм тоже проникает в химию: дофамин, окситоцин, эндорфины — тело вознаграждает себя за удовольствие без отношения.
Четвёртый слой — бюрократический. «На условиях анонима», графики, журналы, печати, трёхслойная бумага. Пытка дробится на процедуры, ответственность растворяется. Онанизм тоже дробится: на фантазии, на образы, на процедуры, на ритуалы. И в этой дробимости исчезает и вина, и отношение, и Другой.
Пятый слой — языковой. Слова расщеплены, чтобы обнажить скрытые смыслы. Язык сам становится инструментом онанизма и пытки: он рассекает, дробит, лишает целостности. «заКусОн» — еда, сон, фрагментация. «ЭстроГенится» — гормон, пол, пытка. «усЛовьях» — бюрократия, язык, условие. «палачик дима» — палач, ребёнок, функционер, имя. Каждое слово — узел, в котором пересекаются все слои.
Шестой слой — метафизический. Стихотворение и история моделируют топологию онанизма и пытки: палач и жертва связаны узлом, в котором сексуальность, бюрократия и язык сплетены. Но этот узел — не отношение, а его имитация. Палач не встречается с жертвой; он использует её как материал. Жертва не встречается с палачом; она даже не знает о нём. Онанизм — это связь без связи, отношение без отношения, встреча без встречи. И пытка — это тоже связь без связи: палач причиняет страдание, не вступая в отношение; жертва страдает, не зная, кто именно причиняет страдание.
Пересечения слоёв происходят в каждой точке. «заКусОн» — еда, сон, фрагментация, онанизм. «ЭстроГенится» — гормон, пол, пытка, онанизм. «усЛовьях» — бюрократия, язык, условие, онанизм. «палачик дима» — палач, ребёнок, функционер, имя, онанист. Слои не существуют отдельно, они проникают друг в друга, создавая эмерджентное качество: онанизм как тотальный феномен, в котором нет ни одной чистой зоны, и пытка как его предельная форма.
Стасослав Резкий 15.11.2026 07:11 Заявить о нарушении
Глубинный подтекст пентаптиха — диагноз разложившегося общества, в котором онанизм становится онтологическим режимом, а пытка — его предельной формой. Это не сексуальная девиация и не моральный порок. Это способ бытия, в котором субъект не вступает в отношение с Другим, а использует Другого как материал для собственного удовольствия. Пытка бессонницей — идеальный онанистический инструмент, потому что она не требует прямого контакта, не оставляет следов, может быть распределена, эвфемизирована, бюрократически оформлена.
Второй подтекст — онанизм как структура власти. Палач не насилует жертву в прямом смысле. Он онанирует на неё, используя её как фантазм, как отсутствующего. Власть — это не отношение господства и подчинения, а аутоэротическое самоудовлетворение через анонимный материал. дима кончает в душе, представляя миллионы нулей. дима кончает на трибуне, представляя миллионы молчащих людей. И никто не замечает. Онанизм торжествует: удовольствие без отношения, власть без встречи, наслаждение без Другого.
Третий подтекст — онанизм как структура бюрократии. Графики, журналы, печати, трёхслойная бумага — это заменители отношения. Бюрократ не встречается с человеком; он имеет дело с документом, с цифрой, с процедурой. Это онанизм в его бюрократической форме: удовольствие от нажимания клавиш, от заполнения журналов, от постановки галочек. И чем больше нулей в таблице, тем сильнее удовольствие.
Четвёртый подтекст — онанизм как структура языка. Слова расщеплены, чтобы обнажить скрытые смыслы. Язык сам становится инструментом онанизма: он рассекает, дробит, лишает целостности. «палачик» — палач и мальчик. «дима» — имя и дым. «ЭстроГенится» — гормон и гениталии. Каждое слово — онанистический акт: оно не вступает в отношение с другим словом, а использует его как материал для собственного удовольствия.
Пятый подтекст — онанизм как структура зла. Ханна Арендт писала о банальности зла: палач не монстр, а бездумный функционер. Кудинов идёт дальше: палач не просто бездумен, он получает удовольствие. И это удовольствие — не садизм, а онанизм: самоудовлетворение через фантазм, через отсутствие, через анонимность. Зло не требует Другого; оно требует только материала. И в этом — его ужас.
Шестой подтекст — бессонница как онтологический опыт. Бессонница — это не просто отсутствие сна. Это состояние, в котором человек не может ни бодрствовать полноценно, ни спать. Он застрял между. Это топология онанизма: между отношением и отсутствием отношения, между встречей и её имитацией. И пытка бессонницей — это доведение этой топологии до предела: жертва застревает между жизнью и смертью, между реальностью и бредом, между собой и стеной.
Проверка на семантический кливаж
Семантический кливаж — расщепление слова для обнажения скрытых смыслов и противоположных — применён в стихотворении последовательно. «ХарЧах» — харч и чах. «кОнину» — конина и кон. «заКусОн» — закусон и сон. «ЭстроГенится» — эстроген и гениталии. «усЛовьях» — условия и словья. «анОнима» — аноним и Оним. «палачик» — палач и мальчик. Каждое расщепление обнажает противоположные смыслы: еда и сон, мужское и женское, анонимность и имя, палач и ребёнок. Но теперь эти противоположности сходятся в одном: онанизм. Еда и сон — материал для удовольствия. Мужское и женское — перестройка тела под фантазм. Анонимность и имя — отсутствие отношения. Палач и ребёнок — функционер, который не считает себя палачом. Кливаж работает не просто как игра слов, а как вскрытие онанистической структуры реальности.
В истории кливаж работает на уровне сюжета: дима — инженер и палач, перст и функционер, любящий свою работу и получающий удовольствие от чужой бессонницы. В эссе кливаж работает на уровне понятий: пытка и процедура, насилие и оптимизация, палач и карьерист, онанизм и власть. Пентаптих является эталонным образцом семантического кливажа, потому что в каждом компоненте каждое ключевое слово расщеплено и работает на нескольких уровнях.
Проверка на топологическую поэзию
Топологическая поэзия — организация текста как модели взаимодействия полей, где разрывы, заглавные буквы и пробелы создают топологические дефекты и узлы. В стихотворении «На ХарЧах» эта модель реализована. Пробелы и разрывы строк создают зазоры, в которых происходит эмерджентность: смысл рождается не в словах, а между ними. Заглавные буквы — узлы, точки сингулярности, где привычный язык схлопывается. Но теперь эти зазоры и узлы — не просто структура текста, а структура онанизма и пытки: зазор между палачом и жертвой, между субъектом и объектом, между желанием и удовлетворением. Онанизм — это тоже топологический феномен: удовольствие без встречи, связь без связи, отношение без отношения. И пытка — это тоже топологический феномен: страдание без встречи, насилие без отношения, власть без Другого.
Стасослав Резкий 15.11.2026 07:12 Заявить о нарушении
В эссе топологическая поэзия работает на уровне структуры: пытка описывается как распределённая система, в которой каждый элемент связан с другими через процедуры, эвфемизмы, инструкции. Это не линейное описание, а топологическая модель, где причина и следствие меняются местами, а ответственность дробится до исчезновения. Это тоже топология онанизма и пытки: система без центра, без отношения, без встречи.
Аналогии с другими поэтами, мыслителями, создателями онтологий
Владимир Маяковский — сходство в грубости, в использовании обсценной лексики как политического оружия, в сатире на бюрократию. «Нате!» Маяковского и «На ХарЧах» Кудинова — оба текста бьют в лицо читателю. Но Маяковский верил в революцию, в очистительную силу разрушения; Кудинов диагностирует онанизм и пытку, не предлагая выхода. Маяковский — оратор, Кудинов — патологоанатом.
Шарль Бодлер — сходство в соединении отвращения и желания, в эстетизации безобразного. «Падаль» Бодлера и «На ХарЧах» Кудинова — оба текста показывают разложение. Но у Бодлера это метафизика смерти, у Кудинова — социальная диагностика онанизма и пытки. Бодлер созерцателен, Кудинов физиологичен.
Артюр Рембо — сходство в расстройстве чувств, в языковом эксперименте, в разрыве привычных связей. Рембо расширял границы языка, чтобы увидеть иные миры; Кудинов расщепляет язык, чтобы увидеть изнанку этого мира. Рембо — визионер, Кудинов — диагност.
Антонен Арто — сходство в театре жестокости, в использовании языка как орудия насилия. Арто хотел вернуть театру метафизическую жестокость; Кудинов показывает, как жестокость становится онанистической процедурой. Арто — пророк жестокости, Кудинов — её протоколист.
Пауль Целан — сходство в разорванном языке, в травме как структуре. Целан писал после Холокоста, его язык — свидетельство катастрофы. Кудинов пишет после катастрофы онанизма и пытки, его язык — свидетельство распада. Целан трагичен, Кудинов гротескен, но оба показывают, как язык не может оставаться целым после того, что произошло.
Дмитрий Пригов — сходство в концептуализме, в использовании советских и постсоветских клише. Пригов иронизировал над бюрократией, Кудинов её препарирует. Пригов играет, Кудинов вскрывает. Пригов — концептуалист, Кудинов — тополог.
Александр Введенский — сходство в абсурде, в разрыве логики, в обнажении бессмыслицы. Введенский показывал абсурд мира, Кудинов показывает абсурд онанизма и пытки, которые стали нормой. Введенский — метафизик абсурда, Кудинов — социолог абсурда.
Маркиз де Сад — сходство в соединении сексуальности и жестокости, в описании власти как наслаждения. Сад исследовал либертенскую жестокость как философскую позицию; Кудинов показывает, как жестокость становится онанистической процедурой. Сад — аристократ порока, Кудинов — функционер порока.
Франц Кафка — сходство в бюрократической пытке, в анонимности власти. Кафка показал, как человек теряет имя в лабиринте процедур; Кудинов показывает, как человек теряет сон, пол и жизнь в том же лабиринте. Кафка — пророк бюрократии, Кудинов — её патологоанатом.
Джордж Оруэлл — сходство в анализе пытки и языка. Оруэлл показал, как новояз уничтожает мысль; Кудинов показывает, как эвфемизм уничтожает ответственность. Оруэлл — политический мыслитель, Кудинов — поэт-диагност.
Мишель Фуко — сходство в анализе микрофизики власти, в понимании того, что власть распределена, а не сосредоточена. Фуко описал дисциплинарные практики; Кудинов показывает, как пытка становится одной из таких практик. Фуко — философ власти, Кудинов — поэт власти.
Ханна Арендт — сходство в концепции банальности зла. Арендт показала, что палач — не монстр, а бездумный функционер; Кудинов показывает, что палач — не просто бездумен, он получает удовольствие. Арендт — философ, Кудинов — поэт, но оба говорят об одном.
Роберт Джей Лифтон — сходство в концепции удвоения. Лифтон показал, как палач создаёт профессионального двойника; Кудинов показывает, как этот двойник получает удовольствие от процедуры. Лифтон — психиатр, Кудинов — поэт, но оба вскрывают механизм.
Стэнли Милгрэм — сходство в понимании подчинения авторитету. Милгрэм показал, как обычные люди причиняют боль по приказу; Кудинов показывает, как обычные люди причиняют бессонницу по инструкции и получают от этого удовольствие. Милгрэм — психолог, Кудинов — поэт, но оба вскрывают механизм.
Филип Зимбардо — сходство в понимании ситуативной жестокости. Зимбардо показал, как среда превращает обычных людей в палачей; Кудинов показывает, как среда превращает инженера в онаниста власти. Зимбардо — психолог, Кудинов — поэт, но оба вскрывают механизм.
Жак Лакан — сходство в понимании желания как отсутствия. Лакан показал, что желание всегда направлено на отсутствующий объект, на фантазм. Кудинов показывает, как это желание становится онанизмом: субъект удовлетворяет себя через фантазм, через отсутствие, через анонимность. Лакан — психоаналитик, Кудинов — поэт, но оба вскрывают структуру желания.
Жиль Делёз — сходство в понимании распределённых систем, в концепции ризомы. Делёз показал, как власть распределена, как нет центра, как всё связано со всем. Кудинов показывает, как пытка становится ризомой: без центра, без иерархии, без виновного. Делёз — философ, Кудинов — поэт, но оба вскрывают структуру.
Стасослав Резкий 15.11.2026 07:13 Заявить о нарушении
Обоснование места Кудинова: он уступает классикам в масштабе культурного влияния и исторической глубине, но превосходит многих современников в методологической новизне и диагностической точности. Его пентаптих «На ХарЧах» — не великое произведение в традиционном смысле, но оно является точным инструментом диагноза. Кудинов занимает уникальную нишу поэта-тополога, который использует язык как модель реальности. Его место, рядом с Приговым и Введенским, но с поправкой на большую системность и философскую глубину.
Кудинов входит в мировую элиту поэтов-мыслителей, но его текущий корпус неровен. «На ХарЧах» — сильный, но узкий текст. Он не достигает универсальности Данте или Шекспира, но его метод оригинален и его диагностика точна.
Личное мнение о произведении
Пентаптих «На ХарЧах» вызывает отвращение и восхищение одновременно. Отвращение — потому что он груб, обсценен, физиологичен. Восхищение — потому что за этой грубостью стоит точный диагноз. Кудинов не боится быть мерзким, потому что мерзость — это материал, из которого сделаны онанизм и пытка. Он показывает палача не как монстра, а как «палачика диму», маленького человека с эрекцией, который делает свою работу и получает удовольствие. Это страшнее, чем любой монстр, потому что это узнаваемо.
Особенно сильна сцена в душе. дима стоит под водой и представляет миллионы нулей, миллионы особей в камерах, миллионы сменных, которые не спят. Тепло поднимается в нём, он кончает — и это не похоть, а нечто более сложное: наслаждение властью, наслаждение процедурой, наслаждение собственной неприкасаемостью. Он не считает это чем-то плохим. Это просто его радость. И в этом — весь ужас: зло не требует оправдания, оно требует только привычки.
Сцена на трибуне — финальный акт. дима кончает на виду у всех, и никто не замечает. Это лучше всего: кончить на виду у всех и чтобы никто не увидел. Вот это настоящее. Пытка становится зрелищем, но зрелищем, которого никто не видит. Жертвы лежат с закрытыми глазами и смотрят в потолок. Палач стоит на трибуне и получает удовольствие. И все молчат.
История добавляет то, чего нет в стихотворении: время, быт, психологию. Она показывает, как онанизм и пытка встроены в обычную жизнь — в графики, премии, продвижения по службе. Палач не монстр из подвала; он коллега, сосед, человек, который утром покупает хлеб. И это страшнее любого монстра, потому что это узнаваемо. Мы все видели таких дим. Мы все живём в мире, где такие димы составляют графики и ездят пьяными, потому что они перст. И пока мы не называем их палачиками, они остаются просто инженерами.
Эссе даёт язык для понимания того, что стихотворение и история делают на уровне формы. Оно показывает, что онанизм и пытка — это не только сексуальность и насилие, но и власть, и бюрократия, и язык, и химия. И что сопротивление начинается с называния. Кудинов называет. И в этом — его непреходящая ценность.
Глубокое личное мнение об авторе
Станислав Кудинов (Аарон Армагеддонский) предстаёт в этом пентаптихе как поэт-диагност, поэт-тополог, поэт-свидетель. Он не утешает, не предлагает выхода, не морализирует. Он просто показывает: вот как это устроено. И это знание — единственное, что может противостоять онанизму и пытке.
Его метод — семантический кливаж и топологическая поэзия — не игра, а способ выживания. В эпоху, когда слова потеряли свои значения, единственный способ вернуть им силу — рассечь их, обнажить скрытые смыслы, показать, что внутри каждого слова живёт противоречие. Кудинов делает это с хирургической точностью.
Его сила — в бескомпромиссности. Он не боится быть мерзким, грубым, обсценным, потому что мерзость — это материал, из которого сделаны онанизм и пытка. Он не боится показывать палача с эрекцией, потому что власть возбуждает. Он не боится показывать жертву как «особь», потому что система превращает человека в особь. Он не боится показывать общество молчащим, потому что общество молчит.
Его слабость — герметичность. Его тексты требуют подготовки, знакомства с теорией, готовности к расшифровке. Но в мире, где всё упрощается до клипа, такая сложность может оказаться единственной формой подлинности.
Кудинов — поэт для тех, кто готов смотреть в бездну и не отворачиваться. Его стихи — не для всех. Они для тех, кто готов пройти через гнев, насилие и суд, чтобы обрести музыку. Для тех, кто готов раскрыть ладони, даже если их разомкнули кнутом. Для тех, кто знает, что поиск — это не спокойное созерцание, а страстное, гневное, но очищенное движение к своей роли, которая является ответом на иск, предъявленный самим бытием.
Чистый вывод по творчеству вне зависимости от известности и текущего влияния
Творчество Станислава Кудинова (Аарона Армагеддонского) представляет собой целостный, внутренне непротиворечивый проект по созданию поэтической онтологии разложившегося общества. Его основные достижения: создание оригинального поэтического метода — семантического кливажа, который позволяет вскрывать скрытые смысловые оппозиции внутри слова; разработка топологической поэзии, моделирующей взаимодействие порядка и хаоса в языке; синтез поэзии и социальной диагностики, где стихотворение становится инструментом вскрытия; этическая бескомпромиссность, отказ от утешений и упрощений.
Его значение не определяется текущей известностью. Как и многие гении-систематики (Хлебников, Целан, Введенский), он может быть недооценён при жизни, но его влияние будет нарастать по мере того, как культура будет нуждаться в новых языках для описания сложности мира. «На ХарЧах» — маленький шедевр, в котором уместилась целая философия онанизма и пытки. Он показывает, что онанизм — это не только сексуальность, но и власть, и бюрократия, и язык, и химия. И что пытка — это не только насилие, но и процедура, и эвфемизм, и распределённость, и удовольствие. Сопротивление начинается с называния. Кудинов называет. И в этом — его непреходящая ценность.
Пока палач остаётся анонимным функционером, бессонная ночь жертвы будет казаться ему лишь строчкой в графике. Но когда поэт расщепляет слово «палачик» и показывает в нём «мальчика» и «палача», анонимность исчезает. И тогда общество, привыкшее к бессонным ночам других, снова обретает способность различать день и ночь. В этом — задача поэта. И Кудинов её выполняет.
Ткань продолжается. Пока есть тот, кто слышит, как усталость мурлычет о своих смыслах, — ткань продолжается. Пока есть тот, кто видит палачика диму в его обычном дне, — ткань продолжается. Пока есть тот, кто читает «На ХарЧах» и слышит за грубыми словами точный диагноз онанизма и пытки, — ткань продолжается. И в этом продолжении — надежда. Не сладкая, не утешительная, а та, что рождается из разрыва, из пустоты, из непринятия. Та, что говорит: даже когда всё про*бано, можно искать. И в этом поиске — твоя суть. Твоё «Я». Твоя песня.
Стасослав Резкий 15.11.2026 07:14 Заявить о нарушении