Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Улыбайся

               


Ей казалось, что всё у неё в жизни, наконец, устроилось, всё стало хорошо. Она вышла замуж, родила дочку, получила  работу преподавателя русского языка в политехникуме. Конечно, с работой ей помогла мама, заслуженный учитель республики.  Недаром она пошла по её стопам. Папа у Светы тоже был не лыком шит. Он являлся доцентом  университета, преподавал историю КПСС. Дочь росла в атмосфере любви, радости и заботы. На четвертом курсе у неё появился парень, интересный, высокий, играл на гитаре, пел песни Окуджавы и Высоцкого, закончил инженерно-строительный институт. Света влюбилась в него, у них начался бурный роман, но потом что-то пошло не так, наступило охлаждение, и парень прекратил с ней общаться без всяких объяснений. Обещал приехать вечером к ним на дачу, но так и не приехал. Она места себе не находила, бродила между деревьями, плакала. Отец тайком наблюдал за ней из окна дачи и вышел успокоить. Владимир Петрович был человеком крупного телосложения, крепким, рассудительным, но сердце у него разрывалось за дочку. Он сказал ей тогда очень важные, как ему казалось, слова,:
    –  Ни в коем случае не ищи с ним встреч, не унижайся. Ничего страшного не случилось. Все наладится, ты обязательно встретишь другого молодого человека, но смотри, сильно не влюбляйся. Помни, главное, чтоб любили тебя. А любят тех, кто спокоен и счастлив. Не теряй оптимизма, сохраняй позитивность, даже если кошки скребут на душе. Улыбайся, и счастье обязательно улыбнётся в ответ.
           Папа был прав. Света запретила себе горевать, заблокировала чувство боли. Вскоре на пятом курсе она познакомилась с очень стройным и красивым парнем по имени Лёня. С ним у неё тоже начался бурный роман, и Лёня сделал ей предложение очень быстро, пока отношения у них ещё были на подъёме. Правда, Светиным родителям он не понравился, несмотря на рост и красоту. Они считали, что он, мастер по пошиву одежды, а проще портной, не пара их образованной дочке. Было заметно, что Лёня едва ли прочел хоть одну книжку в своей жизни, интеллектом не блистал. Но родители, как истинно интеллигентные и деликатные люди, не хотели портить жизнь своему единственному ребёнку. В конце концов, образование и начитанность не самое главное. Главное, чтоб их дочери было хорошо, тем более, что Света уже была беременна. Молодым сыграли свадьбу. Новоявленный муж переехал к жене в трехкомнатную квартиру, и стали они жить-поживать вместе с родителями. Лёня казался заботливым и влюблённым мужем, пылинки сдувал со Светы, даже сшил для неё несколько вещей по выкройкам из “Бурды”. Когда родилась Машенька, Светина мама, Вера Васильевна, как раз вышла на пенсию и практически полностью посвятила себя внучке. Леня даже испек торт под руководством тещи на годик своей дочурки.
               На работе Света подружилась с Женей, такой же преподавательницей, как она. Женя родила без мужа и растила одна, точнее со своими родителями, малыша такого же возраста, что и Машенька. Звали мальчика Антоном.  Света свысока смотрела на Женину сложную ситуацию и в глубине души  поздравляла себя, что судьба уберегла ее от такой жизненной неудачи. Она даже позволяла себе делиться с Женей подробностями своей интимной жизни с мужем, хвастая его сексуальными способностями и удивляясь, как Женя может обходиться без секса.   Женя чуть стыдилась откровений подруги, а на вопросы об отце Антона отвечала, что он женат на другой и живет далеко.         
                Летом Света и Женя ездили вместе с детьми на озеро. Тогда Женя впервые увидела Лёню, который произвёл на неё очень неприятное впечатление. Дело даже не в том, что он был глуп и инфантилен. Она почувствовала, что в его присутствии как будто исчезает кислород, становится трудно дышать, несмотря на свежий сосновый воздух и прохладный летний ветерок. Собственно и она Лёне совершенно не понравилась: какая-то маленькая, худенькая, невзрачная неудачница в отличие от его высокой, стройной, яркой, светловолосой жены. У Светы и правда, были красивые, длинные, прямые волосы, тяжело падавшие на плечи, а у Жени самая обыкновенная стрижка из темных слегка вьющихся волос. И хотя Женя была миловидной миниатюрной девушкой, Лёня считал её жалкой матерью-одиночкой, оставшейся без мужа по причине своей  уродливости. Зато её сынок был на редкость красивым, смышленым  и подвижным мальчиком с живыми карими  глазищами и черными шелковистыми волосиками.  Ему было 2 года и 3 месяца, но он уже вовсю болтал целыми предложениями и громко декламировал:
                Миска косойапый по йесу идёт,
                Сыски собийает, песенку поёт.
                Вот упайа сыска пьямо миске в йоб -
                Миска рассейдийся и ногою топ.
             –  Куда-куда упала шишка? - улыбаясь, переспрашивала Света у Антошки.
             –  В йоб, - кричал в ответ счастливый Антошка, показывая на свой оливковый лобик, но Лёня даже не улыбался. Он был равнодушен к детям и глух к юмору.
                На фоне забавного хорошенького Антошки, двухлетняя Машенька выглядела совсем блекло. Она еще не умела разговаривать, была похожа на свою маму, а не на красавца отца и никакими талантами не отличалась. У Светы из-за этого скребло на душе, но она усердно держала улыбку. Детям было совершенно безразлично, что думали о них взрослые. Они прекрасно поладили друг с другом и увлеченно играли в свои детские игры, возились в песке, пекли бабки.
                Через пару недель  Женя отмечала свой день рождения.  Она решила пригласить и Свету, но без мужа. Конечно, такая наглая просьба воспринята не была. Света, разумеется, пришла с Лёней. Он церемонно  представился Леонардом,  все гости захихикали про себя и стали за глаза звать его Леонардом НеДаВинчи. Света чувствовала себя не в своей тарелке, понимая, что муж не вписывается в компанию, состоявшую из университетских подруг и друзей Жени, но улыбалась. Леонардо недовинченный совсем развинтился, пил больше, чем надо, лез в чужой бар в поисках дополнительного алкоголя, нашел там бенгальские огни и среди лета стал их поджигать и запускать с балкона. Гости ошалевали и пытались подвинтить недовинченного. В общем, во избежание большего конфуза и неприятностей Света забрала Лёню ещё до сладкого стола. Потом она как-то навестила Женю вместе с дочкой, вернула десертные ложечки, украденные мужем с того вечера, извинялась за его поведение. Жене показалось, что подруге понятна неадекватность её супруга, это придало ей храбрости, и она сказала:
                – Дело ведь не в ложечках, дело в нём самом. Ну зачем тебе такой муж? Ведь ты умный человек, - говорила она, не понимая, что ранит подругу.
Но у Светы включился какой-то блок, как будто она не слышала, что ей говорят. Кошки на душе скребли, внутри все ломалось и хрустело от обиды, но она улыбалась.
                Шли дни и месяцы. Машеньке ещё не исполнилось трех лет, но Свете и ее родителям было уже понятно, что с Лёней жить невозможно. Каждый раз, когда ему платили зарплату, он шел пить в какой-нибудь кабак, возвращался домой под утро, злой и агрессивный. Нет, Свету он и пальцем не трогал, потому что она боялась его упрекать.  Но у её родителей терпение лопалось. Владимир Петрович каждый раз после таких художеств пытался призвать зятя к порядку. Света же понимала всю тщетность подобных усилий, не признавая в отце, педагоге со стажем, никаких настоящих педагогических способностей. Она осознавала, что уровень развития у ее супруга был не выше, чем у 14-летнего подростка, и любые разумные доводы тут бесполезны. На самом деле её душил сильнейший животный страх перед ним, она нутром чуяла, что  нельзя, ни в коем случае нельзя его злить. После одного из отцовских нравоучений  Лёня схватил кухонный молоток и расколотил на мелкие кусочки зеркало и мойку в ванной, громко воя и матерясь. Мама Светы порывалась звонить в милицию, но Света оперативно позвонила родителям Лёни, они быстро примчались и увезли своего полоумного сына от греха подальше.
               Несмотря на семейные драмы, жизнь текла своим чередом. Света ходила на работу, хорошо одетая и ухоженная, виделась там с Женей, улыбалась.  Конечно же, ничего она ей в подробностях не рассказывала о том, что случилось у них дома, не желая травмировать девственный мозг подруги. Ну что бы могла сказать на все это Женя  -  что жить с таким ушлепком - это себя не уважать? Света только вскользь  упомянула, что поссорилась с мужем, и он временно переехал к своим родителям. Женю эта новость нисколько не тронула, ей было гораздо интереснее обсуждать воспоминания Ольги Ивинской о Пастернаке, недавно опубликованные в местном журнале. Света не понимала, как можно всерьёз воспринимать воспоминания какой-то любовницы и неудачницы – ведь понятно, что там всё враньё и обман.   После работы они пошли в кафе,  но не дошли, так как встретили по дороге Жанну. Жанна была их общей знакомой и по университету, и по работе. Она предложила вместо кафе пойти к Диме и Гале. Девушки легко согласились, хотя Света понятия не имела, кто это такие. Женя объяснила, что Дима  писатель и работает в журнале, а Галя его жена. Квартира этих замечательных людей находилась как раз неподалеку от кафе. Дима открыл им дверь, обнялся с Женей и Жанной, подчеркнуто вежливо поклонился Свете. Это был человек лет 35, выше среднего роста, с острым взглядом темных глаз,  красивыми очертаниями губ и носа, черными вьющимися волосами с легкой проседью. Красавец, подумала Света, только уж очень небрежный, потертый, надломленный.
                Квартира казалась просторной, но запущенной и обшарпанной. Они прошли по длинному коридору и оказались в большой прокуренной комнате. Компания молодых людей сидела вокруг небольшого столика, заставленного бутылками. В доме царила непринужденная атмосфера: одновременно велись какие-то разрозненные разговоры, в центре на диване, возвышаясь над всеми мужчинами, с босыми ногами 42 размера на перекрест восседала молчаливая девушка, загадочная, как сфинкс. Света решила, что это и есть Галя, хозяйка дома. Девушка курила с серьезным, непроницаемым видом и почти не реагировала на рядом с ней сидевшего лысого бородатого москвича, что-то горячо рассказывавшего ей о подпольных художественных выставках.  В отличие от компании у Жени, здесь главенствовала богема, у которой не было никаких предубеждений, социальных требований и оценок, каждый чувствовал себя в своей тарелке, каждый имел своё право. Никто никого не осуждал, никому не досаждал, тут легко дышалось, несмотря на сигаретный дым. Света была воодушевлена. Или выпитое вино так действовало. Она уже примеряла данную компанию для своего мужа, надеясь, что и он когда-нибудь вполне сюда впишется.   
                Света не сомневалась, что Лёня обязательно попросит прощение за учинённый скандал, что в их отношениях ещё рано ставить точку. И он действительно появился вместе с родителями, старшей сестрой, тортом, новой мойкой и зеркалом для ванны.  Стол был накрыт, торт съеден, чай выпит, status quo восстановлен. Владимир Петрович и Вера Васильевна проявляли вежливость, но испытывали скепсис насчет семейного счастья дочери. Зато молодая  пара изнывала от желания поскорее заняться любовью, и в ту ночь они с особой остротой и страстью наслаждались друг другом. Весь день потом Света перебирала в памяти пережитое ночью и с волнением спрашивала себя: ну что это, как не любовь.  А  ещё через несколько дней Света привела своего мужа в  квартиру Димы и Гали.  Дверь была открыта, как раз кто-то оттуда выходил, не пришлось даже звонить в дверной звонок. Когда скопление людей в прихожей рассосалось, там осталась одна девушка с открытым, но совершенно нейтральным лицом. Не задавая никаких вопросов, она пригласила супругов вовнутрь. Это и была Галя. Девушки-сфинкса в тот вечер не было.
               Какой-то мужчина  лет тридцати пяти сидел в центре комнаты и с литовским акцентом  объяснял всем присутствовавшим, что Литва непременно и очень скоро отделится от СССР. Света, напротив, была убеждена, что этого никогда не случится, и с иронией слушала выступавшего. На их с мужем приход никто не обратил внимания, что было прекрасно и подчеркивало толерантное равнодушие находящихся в этом доме людей.  Дима был занят разговором с гостем и рисовал  идиллическую картину будущего, где в независимой Литве начнется настоящее и свободное от совка развитие русской культуры. Пили немного, никаких эксцессов с Лёней не произошло, и часа через 2-3 пара так же незаметно удалилась, как и появилась. 
                В день, когда Лёне дали получку, он по традиции напился и во втором часу ночи заявился в “дом открытых дверей”, куда ему недавно показала дорогу жена . Открыла полусонная Галя, он спросил, не пустит ли она его переночевать. Женщина равнодушно бросила: “Проходи. Матрас на антресолях,”-  и ушла к себе в спальню. Леонард потоптался возле антресолей, а потом юркнул в комнату Гали, сел к ней на кровать и стал страстно гладить её через одеяло. Галя мгновенно проснулась: “Эй, ты что? Мы так не договаривались”. Но Леонард схватил её  руками за горло и начал душить. Она закричала изо всех сил, и хотя Димы в ту ночь дома не было, к её счастью, в большой комнате ночевали их питерские друзья. Они прибежали на крик и стали оттаскивать остервенелого охламона, началась борьба, кое-как скрутили насильника, вызвали милицию. Милиция приехала, акт составила, преступника увезла.
                Переполох, конечно, этот инцидент вызвал нешуточный. Дима приехал домой рано утром, ужасался опухшему лицу жены и кровоподтекам на шее. Кто только не бывал у них дома, но никогда, никогда ничего подобного не происходило! Душитель?!!! Милиция?!!! Возмущению его не было предела. Звонил Жанне, выяснял, что ей известно про этого ублюдка. Жанна в свою очередь звонила Жене и повергла её этой новостью в полный шок. Женя даже не знала, что Света, оказывается, и к Диме умудрилась привести своего муженька. Только от Светы в тот день не было ничего слышно. Но она добросовестно отчиталась перед подругой  о происшествии где-то через неделю. Сказала, что всё уладила, мужа из камеры вызволила, ходила на поклон к пострадавшей стороне, просила прощения, заплатила им сколько нужно, чтоб они забрали заявление из милиции. С удивлением Женя отметила , что никакого раскаяния в голосе Светы не было. Она даже выгораживала своего придурка, сваливая частичную ответственность за произошедшее на безалаберный образ жизни Димы и Гали. У Жени все кипело внутри:
  --      Это значит, что жертва сама виновата, что её насилуют? И после всего случившегося ты будешь продолжать жить с этим идиотом? 
          –   А мне вот не нравится Галя. Ну что ты о ней знаешь, что за стиль жизни такой? Открывает дверь кому попало, сама этим и провоцирует,  - парировала Света.
У Жени не было слов от негодования. А у Светы опять скребли кошки, душа усохшей бабочкой, потрескивая, рассыпалась где-то внутри живота, но она со злорадной улыбкой, продолжала рассуждать о сомнительном моральном облике Димы и Гали и всех, бывающих в их доме.
           –   Ты что ли и на меня намекаешь?
           –    А не на Диму ли похож твой Антон?, - язвительно спросила она.
Женя совершенно опешила, глаза полезли на лоб. Её  загоняли в угол.
           –   Что-о-о?!! Что за глупости? С чего ты взяла? Господи, как только такое могло в голову прийти? Отец моего ребёнка совсем другой человек. Он далеко, за границей, в Америке. Не знаю, получится ли у нас с ним когда-нибудь быть вместе, – чуть не плача  оправдывалась Женя.
            Ах, вот оно что, соображала про себя Света. Теперь понятно, почему у Жени и ее отпрыска встречаются такие редкие шмотки – папаша из Америки шлёт.  Света, наконец, торжествовала, причинив боль подруге. В душе она была абсолютно уверена, что никогда ничего у такой, как Женя, не получится. Это ее немного успокоило. Их разговор происходил в удаленном крыле здания между окном и лестницей на 3-м этаже, где обычно студентов не бывало. Повисла пауза, Света смотрела на лестницу с запыленными перилами,  в голову пришли строчки Бродского. И как бы в знак примирения она  прочла.

Да. Лучше поклонятся данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.

                Женя впервые услышала это стихотворение. Ей стало стыдно за излишнюю категоричность по отношению к Свете. Но все-таки, вернувшись домой, она опять не понимала, как может такой неглупый человек жить с этим умственно-отсталым монстром.
                В этот период Света сблизилась со старшей сестрой Лёни. Её звали Ванда, она работала бухгалтером, была полной и некрасивой по контрасту с красавцем братом. Ванде было 30 лет, она никогда не встречалась ни с какими парнями, была классической старой девой и свой статус изменить не стремилась. В свободное время интересовалась магией, оккультизмом и астрологией. Брата своего она любила слепой, фанатично преданной любовью и во всем оправдывала. Инцидент с приводом его в милицию девушки от родителей скрыли. Ванда объясняла эпизоды агрессии брата тем, что его не понимают и не принимают, и это его больно ранит и злит. Она уверяла Свету в том, что любит он только её, что они предназначены друг другу свыше, что звёзды хотят, чтоб они всю жизнь были вместе, что она есть истинное спасение для брата, что он никогда не обидит и не бросит ни Свету, ни ребёнка и будет жить только ради них. И в том же духе , как гадалка на сеансе, она говорила и говорила. Света ей верила и не верила, но как бы то ни было подобное начетничество её успокаивало, отвлекало от ужаса и плохих предчувствий.  Она даже взяла несколько книг по астрологии у Ванды, училась по ним чертить натальные карты.
             Лёня вёл себя так же: в дни получки напивался, приходил под утро. Света изводила себя тревогой, а что если он опять попрется к Диме и Гале. Как она корила себя, что показала туда дорогу.  Каждый раз с облегчением вздыхала, когда он возвращался без каких-либо последствий. Она догадывалась о том, что в кабаке он находит каких-нибудь доступных девиц, спит с ними, и этим все заканчивается. Ума на то, чтобы больше не появляться у Димы и Гали,  хватало, радовалась она.
                Фатальная новость выстрелила совершенно с другой стороны. Однажды он пропал, под утро не явился. Днём позвонили из милиции , сказали, что он взят с поличным на месте преступления и обвиняется в убийстве женщины с отягчающими обстоятельствами. Света совершенно оцепенела. Тревожные предчувствия были не напрасны. Неужели это все происходит с ней, неужели это правда? Внутри образовалась оглушительная пустота, но слёз и  истерики не было. Мама, Вера Васильевна, услышала разговор по параллельной линии. Глядя на онемевшую Свету, засуетилась, принесла чай, булочки, гладила дочку, просила сесть, говорила, что все, что ни делается, все к лучшему, что этого следовало ожидать,  что случившееся освободит её окончательно от этого ужасного человека.
      –  Ну что же ты молчишь, Светочка, деточка моя родная, не молчи, ну поплачь хотя бы,  - приговаривала она, обнимая дочку,  и сама расплакалась.
Света только криво улыбнулась, по привычке она продолжала защищаться даже сейчас, с мамой. Не получалось у неё никак заплакать или заговорить,  как будто кол проглотила. Мама придумала позвонить своей младшей сестре в Москву. Тётя Ира была классная, очень заводная, энергичная, легкая, с прекрасным чувством юмора. Вера Васильевна от сестры секретов не хранила. Ира была женой дипломата, и всем казалось, что она знает ответы на все вопросы.  После разговора с сестрой, тётя Ира позвонила сама, Свете  ничего не оставалось, как ответить на самом простом привычном языке.  Мир не рухнул, все оставалось на месте, тётя Ира звала к себе в гости, ну хоть на недельку или дней на десять.  Света уехала долой от случившегося. Тётушка организовала для неё насыщенную программу, о произошедшем почти не говорили или говорили как о чем-то заурядном, не имевшем к Свете никакого отношения. Москва бурлила, но Свете больше всего запомнился видеосеанс у кого-то на дому. По видику показывали заграничный фильм ужасов, запредельно жуткий, но ей как будто бы становилось легче после его просмотра. Там с живого человека сдирали кожу, а Света чувствовала, что ее собственные страхи и боль словно стекают куда-то в канализацию. Вот для чего существуют фильмы ужасов - мысленно констатировала она - для избавления от собственных кошмаров.
                К началу учебного года Света вернулась. Увы, ужас бытия, вопреки её попыткам от него отвлечься, никуда не рассосался и не девался. На работе Женя, узнав обо всем, что произошло, начала торопливо уверять подругу, что она ни в чём не виновата, что даже хорошо, что её мужа посадили, там ему и место, сейчас она сможет полностью освободиться и оградить от него  себя и свою дочку. Ещё говорила, что вся жизнь у Светы впереди, что она молода и красива и обязательно встретит нормального человека, что нужно не терять оптимизма и верить в удачу. От кого-то она уже нечто подобное слышала, скептически вспоминала Света, но то был ее уверенный в себе папа, а не эта вечно неуверенная в себе неудачница. Света, тем не менее, держалась, не жаловалась. Ещё Женя говорила, что даже если никого не встретишь, главное быть личностью. Вот это, пожалуй, было важнее. В этот период они вместе сходили в кино, посмотрели “Кабаре”, и Света сказала, что не хотела бы, чтоб у неё были такие родители, как герои этой ленты. А Женя была просто в восторге от фильма. Часто после работы они заходили в кафе, заказывали  по чашечке кофе и  бокалу вина,  познакомились там с одним его завсегдатаем, Фимой Фехтманом, совершенно уникальным, незаурядным, ни на кого не похожим человеком. Фима тоже после своей работы корректором каждый вечер появлялся в кафе, заказывал чашечку кофе и стопочку коньяка. Он выглядел мрачно и угрюмо, но стоило ему выпить, сразу преображался, как будто в его глазах зажигался свет, и начинался его монолог, уносящий в какие-то высшие сферы, совершалась магия свободно текущей речи. Фима был старше девчонок лет на двадцать, в отцы, можно сказать, годился, но выглядел моложаво благодаря мелкому телосложению и молодежному стилю в одежде. Свой первый монолог он начал с чтения стихотворения Тютчева:
 
Она сидела на полу
И груду писем разбирала –
И, как остывшую золу,
Брала их в руки и бросала –
Брала знакомые листы
И чудно так на них глядела –
Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело...
    — Вам ничего не кажется странным в этой фразе “Как души смотрят с высоты на ими  брошенное тело”? Ведь тут нарушено согласование множественного и единственного числа. Тютчев мог бы написать: как смотрит с высоты душа на ею брошенное тело, или как смотрят души с высоты на брошенные вниз  тела. Так было бы правильнее, но он почему-то написал так, как написал. Почему?
Женя напряглась в поиске ответа, Света просто молчала. Фима, конечно же, на свой вопрос отвечал сам, радуясь, как ребёнок, своему филологическому открытию:
      —  Тютчев философ всегда, поэтому тут ошибки нет. Для него тела обладают индивидуальностью, только пока соединены с душой. Когда души отлетают, позади остается мертвое, обезличенное, лишенное индивидуальности единое тело. Космическое мышление в небольшом лирическом стихотворении: сразу представляешь разнообразные души, глядящие с высоты на брошенную ими планету.
               Фима был просто кладезь знаний и обладатель феноменальной памяти, обильно цитировал наизусть Пушкина, Тютчева, Мандельштама, Ахматову. Удивляло,  как этот пьющий человек столько помнил. Говорил он о поэзии,  иногда о себе, редко о текущих событиях, никогда не обсуждал общих знакомых или личную жизнь знаменитостей. Женя просто сияла от восторга, находя в этих беседах что-то божественное, гораздо более значительное, чем скучная повседневность, рабочие и бытовые обязательства. Хотя на самом деле никаких настоящих  жизненных тягот не знала: ребенка растила мама, а она ходила на работу, сдавала кандидатский минимум и собиралась писать диссертацию. Света тоже жила на всем готовом, ребенок был досмотрен, работа не пыльная, только внутри зияла рана, нанесенная мужем,  и никак не затягивалась. Ей тоже нравился Фима, но в отличие от Жени, любившей пребывать в блаженном тумане, она более трезво смотрела на всю эту бесполезную болтовню, не имевшую никакого влияния на уровень жизни и общественный статус такого оригинального, но все-таки странного неудачника. И вообще вся эта литературная чепуха ну никак не сочеталась с реальностью, с тем, что на самом деле важно в жизни и что в ней случается: убийство, позор, тюрьма. Хотя нет, вот Фима рассказывает, как в 14 лет читал “Преступление и наказание” летом на даче и вдруг почувствовал, как деревянная дача стала отделяться от земли и куда-то лететь. Наивный человек - знает ли он , что это значит - убить женщину , как это сделал Раскольников или её муж. При чем же тут полёт? – про себя рассуждала Света.
       —  “В тебе божественного мальчика десятилетнего я чту”, - ни с того ни с сего процитировала Женя и мечтательно продолжила, – а я тоже в 14 лет на летних каникулах читала “Преступление и наказание”. Залпом за 3 дня прочла, и очень похожие чувства были, как будто отрываешься и куда-то летишь. Честное слово!
           — Цветаева –- Мандельштаму?  –  пропустив мимо ушей признания Жени, Фима  искрометно подхватил цитату, — “Помедлим у реки  полощущей цветные бусы фонарей, я доведу тебя до площади, видавшей отроков-царей…” Рифма изумительная - “полощущей - площади” - только женщины так умеют. А метафора какая –“цветные бусы фонарей”! Однако, Мандельштам говорил о себе, что он “антицветаевец”, – заключил Фима и категорично добавил,  – И я тоже.
             —  Но почему? – обиженно спросила Женя. – Нет, он любил её. 
             —  Он не любил её романтизма и своеволия, – коротко объяснил Фима.
             —  А разве сам он не был романтиком? – возразила Света. – Зачем он вообще написал “Мы живём под собою, не чуя страны”. Для чего? Чтобы погибнуть? Писал бы себе свои философские стихи.
              —  Большой поэт не бухгалтер. Он не может руководствоваться обывательской расчетливостью. Он пишет потому, что не может молчать, потому что имеет право, потому что ему диктует совесть.
                — Ага. А потом, когда уже попал в беду, как выкручивался, стихи верноподданические писал тому же Сталину,  – с ехидным прищуром спорила Света.
                — “Слабы мы, ибо человецы суть”. Мандельштам совершил свой главный подвиг, потом уже сама судьба писала за него, сама история.
                —”Когда строку диктует чувство, оно на сцену… – начала  цитировать Женя, но Фима влёт перебил её и продолжил:
                — “Оно на сцену шлёт меня, и тут кончается искусство и начинается… ***ня”.
Все засмеялись.
                — Это ты что ли перефразировал?
               —  Нет.  Это поэт Иван Елагин.
И вдруг как будто без особой связи со всем разговором Света спросила:
            — А почему все-таки не любят евреев?
Женя напряженно задумалась, стала перебирать в памяти истории знаменитых евреев.  А Фима моментально и резко парировал:
            — Жертва должна объяснять палачу причины его ненависти? А не соизволят ли сами палачи объяснить свои чувства?
И Света на полном серьёзе стала объяснять, искать объективные причины ненависти к евреям, но никто её уже не слышал, в зале заиграл джаз.
                Так протекал досуг двух молодых преподавательниц  в то тяжелое для Светы время. Жене казалось, что эти  вечера, проведенные  в разговорах с неповторимым Фехтманом о поэзии и не только, очень одухотворяли,  были настоящим очарованием, вдохновением и лекарством, переносящим в мечтательное состояние,  но Света их воспринимала несколько по-другому.   Ей, по-видимому,  нужна была более глубокая терапия.   Однажды подруги стояли на остановке автобуса после работы. Дул ветер, было зябко, и вдруг Света призналась, что все это время продолжает, конечно же, видеться с мужем,  что его из КПЗ перевезли в психиатрическую больницу. За много месяцев молчания у неё наболело и вот прорвало:
      – Неужели ты думала, что я перестану с ним общаться? - с каким-то запалом недоумевала она. – Он мой муж. Ему нужна моя поддержка. Если его признают невменяемым, то могут скостить срок или вообще отменить приговор. Его сестра просто землю роет, чтоб помочь ему. А сам он раскаивается, вот недавно чуть руки на себя не наложил.
         Женя была оглушена этими словами, ветром, холод пронизывал до костей.
Какое же безумие и дикость продолжать отношения с этим уродом, думала она. Нет, это решительно не укладывалось в её голове. Ледяным голосом она сказала:
          – Ты, конечно, можешь  с ним общаться, но со мной уже вряд ли. Меня даже малейшая мысль о нём просто коробит.
Точка в их отношениях была поставлена. У Светы не то что кошки, а тигры и львы скребли на душе, но она улыбнулась прощальной улыбкой, в которой даже сквозила жалость по отношению к Жене. По дороге домой она с раздражением рассуждала: ну что за люди,  Достоевского читают, а в душе ни капли жалости, снисхождения, сострадания.
               Вскоре Литва действительно отделилась от СССР, как и предсказывал Димин гость полтора года назад. Русское отделение в политехникуме закрылось, сама судьба  оказалась против того, чтобы бывшие подруги пересекались. Тогда же Света серьёзно увлеклась астрологией и стала публиковать в местной газете еженедельные гороскопы под рубрикой “Что говорят звезды?” и заметки о влиянии Луны и Солнца на состояние, настроение  и поведение людей. Ей очень нравилось это занятие, но ещё больше нравилось отвозить свои материалы в Дом Печати, получать там свои небольшие гонорары, ловить на себе взгляды мужчин, чувствовать себя важной персоной и почти знаменитостью: под публикациями стояли её имя и фамилия. Поначалу она и самой себе чертила натальные карты в надежде разузнать собственную судьбу, но Ванда строго предупредила, что настоящий астролог не может и не должен предсказывать самому себе или своим родственникам.  Лучше сходить к профессионалу, не связанному родственными узами. Света так и сделала, съездила к одной цыганке-чернокнижнице, которая жила  где-то на окраине в частном доме с огромными индюками разгуливающими по двору, строгим неприветливым мужем и многочисленными иконами в большой, темной,  плотно зашторенной комнате. Света назвала свою дату рождения, и красивая маленькая кругленькая цыганка читала ей что-то по толстой старинной книге, называя её хусточкой, а кого-то неведомого, живущего в казенном доме,  шапочкой. Сказала, что видит шприцы и могилу. Сердце у Светы ухнуло в пятки. Цыганка ничего не сказала, к кому это относится, расшифровывать слова Свете приходилось самой. Еще женщина говорила , что видит какие-то бумаги, много много бумаг, и тоже не объяснила, что это означало.  Цыганка абсолютно ничего не сказала про дочку, просто не увидела её в судьбе клиентки. Света сама спросила о ребенке, и поняв свою оплошность, чернокнижница сказала, что время сеанса заканчивается, что несмотря ни на что нужно держать хвост морковкой.   У неё за дверью ждала целая очередь женщин, страждущих узнать свою судьбу.
                Лёню на суде признали вменяемым, дали 12 лет, вместо 14, запрошенных прокурором. Света навещала Лёню в тайне от своих родителей, не хотела их расстраивать, ведь они были уверены, что дочка вычеркнула этого типа из своей судьбы. Приблизительно в это же время у папы обнаружили онкологическое заболевание. Её красивый, высокий, крупный папа как-то весь поник, уменьшился в размерах, но держался, ложился периодически в больницу, боролся. Мама считала, что все эти перемены в обществе его довели до болезни, историю КПСС в университете отменили, он остался не у дел. Значит, всё-таки права оказалась цыганка, с тяжелым сердцем поняла тогда Света, предсказав шприцы и могилу.  Владимиру Петровичу исполнился всего 61 год, ещё бы жить и жить. Его не стало через 6 лет, когда Машеньке как раз исполнилось 10.
              Дочка росла тихим, ласковым ребенком. Порой незаметно и бесшумно могла подойти и прижаться к маме, пока та трудилась над своими гороскопами, а потом, застеснявшись, убежать к бабушке на кухню или в спальню. Несмотря на заботы о больном муже, на то, что все хозяйство было на ней, Вера Васильевна внучку в садик не отдавала. Света чувствовала себя свободным художником, на работу ходить ей было не нужно, но она вставала рано, тщательно ухаживала за собой, волосы и ногти у неё были всегда в порядке. Брала дочку с собой на прогулки в соседний парк, делала покупки в районном супермаркете, прибиралась по дому, но основным её занятием стали гороскопы и советы астролога, которые она писала не только для газеты, но и по индивидуальным заказам. Печатала их на машинке и относила заказчикам. Это и был ее заработок, небольшой, но все-таки.   Родители, конечно, считали Светины занятия сомнительными, но раз астрология, к их удивлению, входила в моду, раз это всё печатали в газетах и журналах, они не вмешивались. Папе даже было приятно регулярно видеть имя дочки в местной русскоязычной газете.  После всех ужасов собственной жизни и неприятному опыту с чернокнижницей Света взяла себе за правило – никогда никому мрачных прогнозов не делать. Вера Васильевна ещё надеялась, что дочка  возьмётся за ум и устроится в школу учительницей, но Света настолько разочаровалась в русской литературе за всю её мрачность, трагизм и перегруженность тоской, что даже слышать не хотела  о том, чтоб её преподавать.  В Доме Печати она иногда видела Фиму Фехтмана, несколько раз здоровалась с ним. Он автоматически кивал в ответ, но не узнавал её.  Какой же все-таки беспамятный, бесчувственный, отрешенный человек, обескураженно думала Лена.          
                Когда Маша пошла в школу, стало понятно, что для ребёнка начался сплошной стресс. Особенно трудным было первое время, не получалось ни с чтением, ни с письмом, ни с математикой - у девочки была дислексия. Вдобавок к этому ребенок стал постоянно болеть ангиной, пришлось удалять миндалины. Только благодаря сверхусилиям Веры Васильевны девочка к концу четвертого класса подтянулась и более или менее вошла в колею. Маша ненавидела школу, домашние задания и даже свою требовательную бабушку. Успокаивало её и примиряло с родным человеком только одно - радость крутиться на кухне, пока бабушка что-то стряпала. А бабушка была хорошим кулинаром. Света в учебу ребенка не вникала, но если видела, что нервное напряжение у сторон  нарастало,  пыталась разрядить обстановку, говорила, что ей лично не важно, какие оценки будут у Маши, главное, чтоб она была счастлива. 
                После смерти Владимира Петровича  Вера Васильевна ходила  потерянная, глаза на мокром месте, готовить не было сил. И  однажды  в одно из воскресных утр десятилетняя  Маша встала раньше всех и сама приготовила сырники.   Вот же было удивление для мамы, вот  же была радость для бабушки. Сама Света не готовила, да и ела очень мало, по утрам ограничивалась чашкой кофе с сухариком, в обед могла съесть одно яйцо и ей хватало. Но Маша обожала бабушкину стряпню и, как оказалось, кое-чему научилась. По субботам она стала готовить оладушки,  по  воскресеньям сырники или ленивые вареники. Вместе с бабушкой они на все праздники пекли пироги и торты.
                Постепенно Лёня вполне освоился в тюрьме. Света к нему приезжала не часто, говорить им становилось, в-общем-то, не о чем, а свидания с женой в отдельной комнате ему были запрещены, потому что Света развелась с ним в одностороннем порядке по горячей просьбе смертельно больного отца. Папа умолял её обязательно принести свидетельство о разводе, и Света, конечно же,  не могла отказать. Тюремное начальство пошло навстречу, и об этом факте заключенному не докладывало. Лёня никогда не спрашивал про дочку,  тем более про родителей Светы. Помочь Света больше уже ничем ему не могла, и он утратил к ней интерес, как-то даже враждебно спросил: “Ну что, все ещё ждёшь меня?”,-- всем видом демонстрируя, что не верит в её верность. Света лишь улыбалась в ответ, хотя внутри у неё шуршала пыль рассыпавшихся бабочек, что-то скребло и шевелился страх.
                Она действительно примерно в это же время сблизилась с одним молодым человеком по имени Илья. Он был специалистом по компьютерам в Доме Печати. Благодаря ему Света впервые приобрела свой собственный компьютер и кое-как научилась им пользоваться. А еще он помог ей наладить астрологический бизнес по телефону. Она теперь могла принимать звонки от желающих, задавать им наводящие вопросы и наговаривать заготовленные гороскопы без визуального контакта. На определенной минуте включался более дорогой тариф, и деньги за эксклюзивную информацию начинали капать более значительные. Главное было удержать внимание клиента приятным вкрадчивым расслабляющим  голосом как можно дольше и говорить что-нибудь светлое, утешительное и обнадеживающее.  Свете очень понравился такой бесконтактный и бесконфликтный астрологический опыт. Она щедро расплатилась с Ильёй и не только деньгами. Но бурного романа у них не вышло: он был младше Светы, и жениться у него не входило в планы, как он объяснил.  У них продолжались  отношения, но когда Света узнала, что он регулярно отстегивает себе бабки с ее теле-гороскопов, ей это почему-то совсем не понравилось. Илья же с совершенно невинным видом не мог понять, что её так возмущает: ведь реклама давалась не на её домашний телефон, звонки сначала шли ему, он их переводил на неё. Все честно – бизнес зарегистрирован на меня, налоги плачу я, а заработанные деньги пополам.
      — Разве тебе мало? Пожалуйста, можешь вернуться к своему прежнему методу.
             Конечно же, она не вернулась, все осталось так, как придумал Илья, но поняла, что попала в зависимость, а проверить, говорит ли он правду, не могла. Наедине с собой чертила себе и ему натальные карты, пытаясь постичь свою и его судьбу, а на самом деле крала у себя своё счастье, как об этом не раз предупреждала Ванда. Но Света на людях продолжала улыбаться и давать своим клиентам только светлые прогнозы.
             Маша подросла и превратилась в не очень привлекательную  толстушку. Ей уже было 16, но она была совершенно чужда обычным интересам девушек такого возраста, которым уже хочется нравится парням, носить красивую одежду и пользоваться косметикой.  По причине своей детскости у неё и подружек-то не было никаких. Мальчиков тем более. Она сама избегала легкомысленных компаний сверстниц. У Маши был единственный талант, поглощавший все её свободное время – приготовление вкусной еды. Как настоящая взрослая, сразу по приходу домой она принималась за стряпню. Все, что она читала, это рецепты различных блюд в журналах. Она даже английский старательно изучала, ради чтения рецептов.   Сочинения по литературе писала за неё бабушка, математику она кое-как делала сама на троечку. Планы у неё были самые простые: поступить в кулинарный техникум. Но Света переживала, что из-за своих кулинарных способностей дочка слишком много ест и полнеет, что с таким внешним видом никогда не выйдет замуж и будет старой девой, как толстая Ванда. Между тем, Лёня уже год, как вернулся из тюрьмы, но ни он, ни Ванда, ни их родители ни разу не поинтересовались, как там Маша. Как будто девочки не существовало.  Было обидно, кошки скребли, но с другой стороны, слава Богу, что это семейство выпало из её жизни, как дурной сон.
              И всё-таки Света не удержалась и решила составить гороскоп на дочку. Гороскоп поразил: все у Маши складывалось так, что очень скоро она выйдет замуж по большой любви. Свету охватило счастье: “Ну вот на этом и остановимся и больше в сторону предсказаний ни ногой,” - сказала она себе.
               Маша закончила техникум в 20 лет, устроилась в ресторан, точнее её наняли в помощь для подготовки к свадьбе, под которую закрывалось все помещение. Своих поваров не хватало и взяли пару человек со стороны.  Меню было колоссальное. Машу как мало опытную поставили на салаты и холодные закуски, хотя ей хотелось попробовать все, идеи переполняли.  Однако, и в области холодных закусок она проявила инициативу и предложила свой рецепт  вместо заурядного зеленого салата.  Это был капустный салат с грецкими орехами и ананасами  в воздушном белом соусе. Хозяйка ресторана, пани Зофья, махнула рукой - пусть будет с ананасами.  Все работали в поте лица и не покладая рук. Это не был такой уж большой ресторан, мест на сорок в обычное время. Но на свадьбу пригласили семьдесят, столы поставили вплотную,  и места должно было хватать.  Дизайном помещения занималась длинноногая Агнешка, главная официантка. Она сервировала стол, развешивала шарики и раскладывала повсюду веточки руты, по местной традиции приносящей счастье молодым. Потом пришёл ди-джей Паша, устанавливал аппаратуру, соединял провода. Маша выносила и расставляла холодную закуску. Царило праздничное возбуждение. Приходили гости, рассаживались. В самом конце появились молодые, заиграла музыка. Паша заодно выполнял и роль тамады, неутомимого весельчака-затейника.
                Где-то в разгаре праздника дали поесть и Паше. Парень не был красавцем в полном смысле слова, но обладал огромным обаянием. Он по-доброму смотрел вокруг своими внимательными серо-голубыми  глазами и, когда улыбался, лучики морщинок-смешинок разбегались по лицу.   Было ему лет 30, светлые волосы падали волнами на лоб. Ел он с большим удовольствием и весь был полон  какой-то бьющей через край энергией. Уплетая салаты за обе щеки,  урчал  от счастья:
          – Все – решено: женюсь на той, кто это приготовил.
           – А если это мужик? – дразнила Агнешка.
           – Женюсь на мужике.
           – Ха-ха-ха! – Агнешка любила, когда приходил Паша и приносил с собой шутки и хорошее настроение. 
            – Всё: делу – час, потехе - время, – с чувством огромного удовлетворения выбрался из-за стола Паша и вернулся назад к своей аппаратуре.  Опять заиграла музыка, снова он заводил подуставшую публику.
                Агнешка ушла через кухню на задний дворик покурить.  Сидела на ступеньках крыльца, с темного неба на неё светили звёздочки, было ещё тепло, самое начало осени. Маша вышла тоже.
                — Покурить хочешь? – спросила Агнешка.
                — Я не курю.
                —  Да ладно. Ну просто попробуй. Помогает расслабиться, день-то тяжелый, — и протянула Маше не совсем обычную сигарету.
Маша неуверенно затянулась, показалось ей это гадостью, но Агнешка весело объяснила, что это с непривычки. Ещё через несколько затяжек Машу резко затошнило,  и она убежала в туалет. Её рвало, просто выворачивало. Ничего себе расслабление, так плохо ей редко когда бывало.  Даже бесшабашная Агнешка забеспокоилась, засуетилась, принесла воду. Целый час Машу крутило, потом отпустило, и вдруг стало легко, невесомо, кайфово. Свадьба шла к концу, гости расходились. Когда все ушли, пани Зофья вынесла сладости и чай для обслуживающего персонала, раздавала деньги в конвертах. Паша тоже ещё крутился в кафе, собирал аппаратуру, относил её по частям в машину. Хотя деньги он уже свои получил от родителей молодых, но сладости пропустить не мог. За столом сидела Маша вся сияющая, светящаяся, как будто внутри неё зажглась лампа. Глаза блестели, губы алели, щеки розовели без всякой косметики. Паша не был уверен, видел ли он её раньше здесь, но сейчас глаз оторвать не мог. А Маша лучилась счастливой улыбкой, обращенной ко всем. Она действительно всех любила и чувствовала, как все любят её и дарят ей своё тепло. Паша без конца балагурил, у него никогда не было понятно, когда он шутит, когда всерьёз говорит:
                — Эй, Сонька-Золотая ручка, – так он пани Зофью называл, – ну-ка быстро рассказывай, где ты такую повариху отхватила, а?
Пани Зофья ничего не отвечала, только рукой махала.
                – Агнешка, ты за кого меня сватала сегодня? А?  Почему молодую повариху прятала? – подмигивал он Маше. – А вместо неё старого повара мне подсовывала? – толкал он плечом сидевшего рядом 50-летнего Арунаса.
                – Маша, не слушай этого брехуна сумасшедшего, - с наигранным возмущением  говорила Агнешка.
                –  Агнешка, не ревнуй!
                –  Кого? Тебя?
                – Путь к сердцу мужчины лежит через желудок - тебе это надо?
Агнешка и Паша подкалывали друг  друга, а все за столом расслабленно и лениво улыбались после длинного дня, никто на Пашу не обижался.
                Домой Машу подвезли пани Зофья с мужем. Едва войдя в квартиру,  девушка рухнула на кровать и спала без задних ног до полудня. Перед самым пробуждением ей снился Паша. Проснувшись, она еще находилась под магией сновидения, и ей казалось, что вот-вот случится что-то праздничное, сказочное, чудесное, как бывает в преддверии Нового года. А в Пашу, конечно же, она втрескалась .
                Странное совпадение, но и Паше в ту ночь снилась Маша, вся в чем-то белом и пушистом. Он жил самостоятельно, снимал у старшего брата квартиру на первом этаже частного дома. Его это устраивало, было удобно, так как не нужно было таскать аппаратуру куда-то наверх.  Все воскресенье он расслаблялся, ставил себе любимую музыку. А это, как ни удивительно, был Бах. По вторникам и средам он давал уроки игры на гитаре –  его официальный мизерный заработок. По-настоящему хорошие деньги платили за свадьбы и разные корпоративы. В клубах была другая специфика, соревновательная.  Когда-то в школе ещё он играл в группе, мечтал о карьере музыканта, но жизнь внесла свои коррективы,  и, в общем-то, он занимался любимым делом, хотя и не совсем тем, о чем мечтал. Исключительно для поднятия тонуса курил травку 2-3 раза в неделю перед выходом на публику. Это позволяло ему быть более собранным, энергичным, заводным. С девушками ему везло и не везло. Ещё в школе он был влюблён в свою одноклассницу Лолу, и она с ума  сходила от него, но почему-то, когда им было по 22,  выскочила замуж за какого-то скучного менеджера. Паша переживал, анализировал, никак не мог отойти от удара. Потом они вдруг снова случайно встретились, и между ними снова вспыхнул роман. У Лолы уже была дочь, несколько лет семейной жизни,  но она ему говорила, что мужа не любит, а всегда любила только его. Паша ликовал, их сжигала сумасшедшая страсть, Лолу будоражило, что у неё теперь тайный роман на стороне. Но уходить от мужа она не торопилась, при этом укоряя Пашу за то, что он, якобы,  недостаточно её добивается. Она продолжала звонить, появляться, но чувства постепенно у Паши истощались. Однажды она пришла, когда у него дома находилась другая дама, зашедшая чисто по делу. Это и поставило формальную точку в их отношениях с Лолой.   
                И вот надо же, чтобы появилась эта сияющая девушка, чистая, как tabula rasa. При мысли о ней Пашу охватывало какое-то радостное детское предновогоднее волнение.  Он порывался поехать к пани Зофье в ресторанчик, но все-таки решил предварительно позвонить. Как всегда ответила Агнешка, сказала, чтоб сейчас не приходил, что у них поминки, но часа через три можно. И он приехал. Маша приготовила для него удивительно нежную покрытую хрустящей корочкой рыбу, усыпанную кольцами жареного ломкого лука. Это было божественно, ничего подобного он не ел. После работы предложил подвезти Машу домой. По дороге она была немногословна, сказала, что все ещё под впечатлением от поминок по 19-летней девушке, умершей от наркотиков, а публика - её мама и молодые друзья - ели, пили, болтали, смеялись.
                – Печально, – отреагировал Паша и поставил музыку –  Лайза Минелли   пела песню из фильма “Кабаре” про девушку Элси.
                – А ты какую музыку любишь? – попытался отвлечь он попутчицу от грустных мыслей. Не было у Маши каких-то особых предпочтений, вкусов. Ей просто иногда нравилось звучание спокойной приятной музыки. Конечно, она знала кое-каких знаменитостей из музыкального мира, но была вполне всеядна. В машине звучали Крис Де Бург, Барбара Стрейзанд, Селин Дейон, Лара Фабиан – добротная  западная попса и, казалось, все это  Маше нравилось.
                – А кто же тебя так хорошо готовить научил?
                – Бабушка.
                – Бабушка тоже повар?
                – Нет, что ты. Она в прошлом учительница, но давно на пенсии.
                – А-а-а, - удивился Паша, – познакомишь меня с ней?
                – Да, – ответила Маша и почему-то покраснела.
              Паша пришёл с визитом через несколько дней, когда  они оба были выходные. Маша наготовила еды, на этот раз все обычное, традиционное, как бабушка учила, без выкрутасов: селедку под шубой,  пирожки с капустой и грибами, блинчики с мясом, бефстроганов, картошку фри, на сладкое испекла пирог с творогом. И бабушка, и особенно мама останавливали её, отговаривали устраивать целый пир для одного человека, но Маша была непреклонна. Вера Васильевна не могла скрыть волнения при встрече с Пашей и сразу почувствовала к нему симпатию. Света держалась прямо, чуть настороженно, но улыбалась,  поразила Пашу своей худобой и несходством с дочерью,  хотя форма носа и разрез глаз у них совпадали. Машина мама показалась ему более беспомощной, чем  дочь. Она протянула для приветствия руку с длинными худыми пальцами и накрашенными заостренными  ногтями, и он удивился её слабому ускользающему рукопожатию.  Конечно, Паша покорил Свету своим обаянием. “Значит, звездная карта не ошиблась, значит, все верно я предвидела”, - думала она и торжествовала, чуть ли не самой себе приписывая заслугу в том, что Маша встретила этого парня.  “Вот теперь после того, как дочка устроит свою судьбу, пора  и мне заняться своей личной жизнью. Бабе стукнет сорок пять - баба ягодка опять.” – рассуждала Света.  За столом она ела мало и слегка критиковала дочку, что та слишком много готовит, что от еды толстеют. 
                –  Я и не против потолстеть. Хорошего человека должно быть много, правда? А я –  чудовищно хороший человек, – с обезоруживающей улыбкой рекламировал себя Паша. –  И вообще я всегда мечтал жениться на девушке, которая хорошо готовит. 
             Всю эту историю  про “жениться на девушке, которая хорошо готовит” он придумал на ходу, тогда, когда попробовал Машины салатики. Никогда особой одержимости едой у него не было, хоть он и любил поесть. К своей стильной стройной блондинке Лоле он кулинарных претензий отнюдь не предъявлял, с ней все было совсем в другой плоскости, и она, боже упаси, ни разу не попыталась что-нибудь приготовить на его холостяцкой кухне. А Маша в конце ужина упаковала для своего возлюбленного пирожки, блинчики, пирог  – все, что не доели, но провожать его не поехала. Она ушла к Паше через неделю, после того, как покурила травку для храбрости вместе с Агнешкой. Маше все больше и больше нравилось просветленное и приподнятое состояние после курения. Домашним сказала по телефону, что остаётся у Паши. Бабушка негодовала, убеждала, что не нужно торопиться, что сначала нужно пожениться.
             – Ну всё, бабуль, мы поженимся, обязательно поженимся. Пока, целую! – быстро закончила разговор Маша. И, действительно, нисколько в том, что они поженятся,  не сомневалась: ведь она так сильно любит Пашу, как может быть иначе.  Этот период Машиного перехода к новой замужней жизни был так интенсивен, полон смысла и радости бытия, что казалось, весь мир превратился в прелестную мудрую сказку и небо спустилось на землю. Она похудела, похорошела, энергии стало в три раза больше, на работе все кипело и спорилось, глаза сияли.
                Паша понимал, что в постели его избранница совершенно неопытна, и ему нужно вести главную скрипку.  Но Маша проявляла такую покорность, такую полную самоотдачу и благодарность, что он сам оказался в подчинении у неё. Она словно нашла самое главное, сущностное, глубинное в этой жизни – дарить радость, и это никак не могло быть стыдным или грешным.  Маша не говорила никаких слов  любви, и не ждала их в ответ, не кокетничала, а предавалась чему-то крайне серьёзному, чему-то такому, что открывает космос на земле. А Паша, даже уходя на работу, продолжал вибрировать, испытывая непрестанное желание.
                Дома Маша появилась, чтоб забрать вещи. Паша ждал её внизу в машине. Света видела, что дочка похудела и была необычайно возбуждена, носилась по комнатам, как угорелая, хлопала дверцами шкафов и двигала выдвижными ящичками. Какую-то утварь вытащила из кухни. Все упаковала в два чемодана - большой и маленький - и была такова. Света буравила дочку глазами, Вера Васильевна беспокоилась, задавала вопросы.
                – Бабуль, все будет в порядке, не волнуйся, - на прощание бросила Маша и покатила свои чемоданы.
                Дверь захлопнулась, и женщины принялись  обсуждать ситуацию.
               — А что если из этого ничего не выйдет?  Уж очень Маша взбудораженная, – нервничала бабушка.
               — Ну вечно ты со своими опасениями. Посмотри, она просто сияет от счастья, – радовалась за дочку Света и немного ей завидовала. – Думал ли кто-то из нас, что ей так повезёт.
                – Типун тебе на язык! Не сглазь! Что значит “повезёт”? Она ещё ребёнок совсем и такую работу тяжелую на себя взвалила. А этот Паша вдруг не женится, он ведь жизнь ей сломает.
                – Сейчас не все в браке живут. А работа у Машки по призванию. Зачем все эти книги, образование? Мозги сушить только.  Кому это нужно в наше время – рассуждать о литературе?
                – Конечно, лучше писать, о чем говорят звёзды, – съязвила Вера Васильевна.
                Молодые люди все-таки расписались вопреки бабушкиным опасениям как раз в канун католического Рождества.  Они пришли с мороза, чуть припорошенные снегом. На Маше была новая куртка с капюшоном, отороченным белым пушистым  мехом и белая шерстяная шапка с пушистым помпоном.  Гости разделись, и Паша,  в своём обычном юмористическом репертуаре заявил:
                – Дорогие дамы, мы пришли вас торжественно поздравить с нашим законным бракосочетанием! Маша, ставь торт. 
                Дамы от неожиданности всплеснули руками, обрадовались, полезли целоваться, обниматься. Маша принесла торт “Наполеон” собственного изготовления. Паша поставил бутылку вина. Мама и бабушка наперебой упрекали, почему не предупредили, почему без свадьбы, что за сюрпризы. Вера Васильевна побежала ставить чай, доставать чашки, бокалы. Они сидели маленькой компанией, молодые показывали свои  обручальные кольца. Света впервые за много лет опять чувствовала, что бабочки в животе летают, пропасть в душе затягивается. Сознание, что у дочки все в порядке, так согревало,  что  ей было безразлично уже, устроиться ли её собственная личная жизнь.
                Пани Зофья все-таки решила организовать в ресторане небольшую свадьбу для Паши и Маши. Трудами Агнешки ресторан был украшен по-новогоднему ветками побеленной и посеребренной пушистой хвои. На Маше было белое облегающее в талии  и расширяющееся к низу платье с пушистой оторочкой вокруг декольте и по краю длинных рукавов. Впервые она воспользовалась косметикой, и сделала укладку в салоне, а вместо фаты в волосы был вставлен белый пушистый ободок. Она была больше похожа на снегурочку, чем на невесту, все ей об этом говорили, а Паша, хоть и облачился в костюм, но светлый, и на голову водрузил шапку Деда Мороза, чтоб смешнее было. Света впервые увидела Пашиных родственников, маму и брата с женой. Не похож был Паша ни на брата, ни на маму.  Было несколько друзей с его стороны, кто-то с женами, кто-то без,  но со стороны Маши из подруг только Агнешка. Ди-джеем вместо Паши был его товарищ. Молодые Дед Мороз со Снегурочкой танцевали главный танец под песню Леонарда Коэна “Dance Me To The End of Love”.
                После гуляний и  пожеланий счастья начался новый год, и дни потекли в трудах и заботах. Зима была снежной, пушистой, морозной, хрустящей как печенье, которое пекла Маша. По вечерам в свете фонарей кружили нежные снежинки. Она ждала, что вот-вот наступит беременность, но пока все тесты выходили отрицательными. Мечтала, что у них с Пашей будет много детей, и малыши не будут одиноки, как она сама в своем детстве. Паша относился к ее мечтам снисходительно иронически, но ему хотелось, чтобы Маша снова располнела и вернула свои прежние формы, и казалось, что с беременностью это случится. У него порой горло перехватывало от любви к своей юной жене, никогда в жизни не было ему так до боли хорошо.
                Летом он обычно уезжал в курортный город на море по договору – в сезон отдыха заработки удваивались. Он предлагал  Маше поехать вместе, устроиться в любой ресторан на время сезона, но Маша не согласилась. Она сказала, что приедет на пару недель, после того, как Агнешка вернётся из отпуска. Агнешка перед отъездом предложила Маше купить курево, но та отказалась. “Смотри, как знаешь,”-- неодобрительно кинула Агнешка и укатила. Где-то на четвёртый день после её отъезда, Маша почувствовала себя очень плохо, ее тошнило, болела голова, все тело ныло. Она проверилась на беременность, но снова тест был отрицательный. Ночью не спалось, то бил озноб, то выступала испарина, настроение было мерзкое, угнетенное.  Наутро она сходила в аптеку, накупила жаропонижающих и болеутоляющих, еле выстояла на работе, но все равно решила никому не жаловаться. Да лучше она умрет, чем расскажет Паше или бабушке о том, что с ней происходит. Она уже понимала, что и почему с ней творилось. Но ничего, говорила она себе, приедет Агнешка – и все вернётся в норму. До ее приезда еще оставалось три дня. Звонил Паша, звонила бабушка, но по голосу ведь не определишь, что там с Машей.  Перед сном Маша напилась снотворного  и  спала. В день, когда Агнешка должна была выйти на работу, Маша позвонила в ресторан и сказала, что заболела. Она очень просила Агнешку приехать и привезти то, что поставило бы её на ноги. Агнешка приехала под вечер, возилась, что-то кипятила на кухне, потом сделала Маше укол. “ Это должно  помочь,” – сказала она. И действительно, через какое-то время Маше полегчало, румянец вернулся, лицо расслабилось, она стала засыпать. Агнешка ушла. Среди ночи Маша внезапно проснулась от того, что над ней стояла огромных размеров бабушка с ножом в руках и страшными глазами смотрела ей прямо в лицо. Это была галлюцинация. Маша зажмурилась, закричала. Дышать было трудно.  Из-под кровати куда-то уехал пол, и из провала выскочили собаки, больно хватали ее за руки, тащили  Машу куда-то вниз, в разверзшуюся прямо под кроватью бездну. Откуда-то снизу, из глубины слышался свист и завыванье вьюги, и какая-то фигура в серебристо-водянистом, переливающемся плаще стремительно двигалась вдаль, не оглядываясь.
             Утром звонила Агнешка, но не дождавшись ответа, приехала сама.  Маша лежала ничком на полу, без признаков жизни. Агнешка вызвала скорую помощь,  потом с упавшим сердцем позвонила Паше. Он все бросил и примчался в город через 3 часа, хотя обычно это расстояние занимало часов пять. В больнице ему сказали, что шансов спасти Машу не было никаких, она уже была несколько часов мертва до того, как ее доставили в приемный покой,  и врачи констатировали смерть. В это невозможно было поверить, но у Маши случился инфаркт, обширный инфаркт. Она ведь была молода, излучала здоровье. Как такое могло случиться? – в сознании охваченного горем Паши эта трагедия не укладывалась. От другого доктора он узнал, что будто бы в крови у Маши был найден героин. Вообще какой-то бред!!! Главное,  что его теплой, живой, любимой Маши больше не было на свете.
                На похоронах Маша лежала в гробу,  накрашенная, но совершенно чужая. Черты лица заострились, сходство с матерью окончательно проявилось и даже оттолкнуло Пашу. Он знал, что Маши здесь нет. Вера Васильевна сидела с абсолютно серым опухшим от слез лицом. Света, как обычно, держалась прямо, хотя внутри у неё все окончательно рухнуло и рассыпалось от сильнейшего шквального ветра.
                После смерти дочери она бросила свои занятия астрологией. Пошла на курсы гидов. Взяла себе за правило никому никогда не рассказывать о пережитых несчастьях и улыбаться несмотря ни на что. У неё это неплохо получалось.  Однажды один из туристов немецкой группы, для которой она проводила экскурсию по городу,  пригласил её в кафе. У них начался бурный роман, и он увёз её к себе в Германию. В Германии она жила  на иждивении мужа, боялась его  и исключительно для своего удовольствия занялась опять астрологией, открыла свой канал на ютубе, улыбалась, пиарилась и давала людям только позитивные и самые радужные прогнозы.

Нью-Йорк, 2021
               
               
               
               
               
               
               
 

       


Рецензии