Русская Поля

               

          Она была ни на кого не похожа, ни на маму, ни на папу. Ну, может быть, чуть-чуть на маму, так как унаследовала от нее удлиненный овал лица. От папы, кажется, не взяла ничего, ну может быть, только карий цвет глаз. Во всем остальном, как бодро заявляла мама, она была похожа сама на себя. Однако, где-то к классу шестому-седьмому ей стало совершенно понятно, на кого она похожа. Она была похожа на еврейку. Да нет, на настоящую жидовку она была похожа. В школе было довольно много евреев и среди учеников и среди учителей, и Поля, будучи наблюдательной, научилась видеть разницу между славянской и еврейской внешностью.   Имя и фамилия у нее были самые что ни на есть русские, Полина Коновалова, и порой она улавливала некоторое удивление на лицах учителей, когда на это имя отзывалась девочка с типичной еврейской внешностью.  Она точно знала, что некое общее презрение к евреям висело в воздухе. Не случайно на здании их школы какие-то выродки периодически свастику рисовали и оскорбительные надписи писали “здесь учатся жиды”. Что-то все-таки было не то с евреями, раз их ненавидели, думала Поля и с горечью осознавала свое сходство с ними.
С пяти лет Поля занималась балетом. Мама отвела ее сначала в студию при заводском клубе, потом перевела  в балетную студию при Дворце Пионеров. Она была тоненькой гибкой девочкой, очень подвижной, с прекрасным чувством ритма. Все ее хвалили, включали в разные представления и концерты. Правда, в хореографическое училище ее не приняли. Когда Полине было девять лет, ее мама увидела в газете объявление о наборе детей в Московское Хореографическое училище. Мама отвела Полину на этот отбор. Полина прошла все туры, на самом последнем ее  долго смотрела женщина из Москвы, укладывала на пол, проверяла растяжку. Сказала, что хорошая девочка, и предложила ее в местную школу искусств имени Чюрлениса. Но женщина из школы искусств смерила Полину равнодушным холодным взглядом, что означало, что ей такие не нужны. Это был удар! Полина прорыдала весь остаток дня. Мама ее жалела, но в душе и радовалась: не придется  дочке уезжать ни в какую, не дай бог, Москву или переходить на литовский язык обучения. А балетом можно и дальше заниматься во Дворце  Пионеров.
Летом после четвертого класса Полина ездила в пионерский лагерь, и там же отдыхала Лолита Матусявичюте, та самая девочка, которую как раз приняли в балетную программу школы искусств в ходе того рокового осеннего смотра . Полина очень хорошо запомнила Лолиту: белокурые волосы, нежная ровная сияющая белизной кожа, гордая осанка, плавная поступь. К хорошенькому лицу этой девочки всегда была приклеена отстраненная  одинаковая улыбка для всех. Лолите бы даже  в голову не пришло запоминать какую-то девочку с темной копной волос а ля Анджела Дэвис. Неужели такие тоже смеют заниматься балетом? - думала за нее Полина. В лагере устраивали концерт, девочки разучивали какой-то несложный танец. Музрук, конечно же, назначил Лолиту солисткой, сказав всем остальным девочкам, что она среди них, как бриллиант среди серых камней. После того лета Полине и вовсе расхотелось заниматься балетом в Доме Пионеров. К восьмому классу она полностью его забросила. Да и в школе дела у нее шли все хуже. Математику совсем запустила, зато книжки начала читать запоем. Но самое ужасное - она гнушалась своей внешностью. В школе наглые мальчишки дразнили ее тем, что громко пели ей вслед : “Поле, русское поле!” и весело ржали, видимо высмеивая несоответствие ее внешности русскому полю.  Или ёрничали: “Хорошо отдохнуть бы на поле”. А еще один умник сочинил про нее стишок:
Лошадиные глаза,
Через жопу тормоза.
То идейная ****ь -
Коноваловой звать.
Все это приводило  Полю в бешенство, но она гордо молчала. Зеркало показывало ей удлиненное лицо с темными большими чуть навыкате глазами, в которых таилась вся грусть еврейского народа,  впалые щеки, длинный еврейский нос с горбинкой. За что ей такая внешность, в чем она провинилась, спрашивала она неизвестно кого.
После седьмого класса они всей семьей ездили в Горловку к папиной родне, и только там ей стало понятно, на кого она похожа. Лицом она была похожа на своего худого долговязого дядю, которого увидела впервые. Бабушка Тоня была круглолица, и Полин папа был похож на свою мать. А вот дядя, как все говорили, был похож на отца, то есть Полиного деда, погибшего на войне. Однако, ни дядя, ни дедушка на евреев похожи не были, а вот Поля была. Как же мучила Полю эта загадка, как уже тогда не давала покоя.
В девятом и десятом классах Поля сблизилась с отличницей Верой, самой умной девочкой в классе. Вера шла на золотую медаль, но так же, как и Поля, страдала из-за своих комплексов и некрасивой внешности, хотя она нисколько не была похожа на еврейку. Обе они вели дневники. С желания обменяться этими дневниками собственно и началась их дружба. А Вера, в свою очередь, дружила с Надей. Надя была смазливой троечницей, и у нее уже был парень, курсант военного училища. Парень сделал Наде предложение, и они собирались пожениться сразу, как только Надя закончит школу. Завидуя Наде, Вера тоже мечтала выйти замуж за курсанта, и в своем дневнике подробно и в деталях описывала свой идеал мужчины. Этот идеал был у нее тщательно разработан вплоть до цвета волос и роста. Кроме этого, она перечисляла причины, почему ее избранником должен был быть военный человек. Военный - значит дисциплинированный, серьезный, сильный, подтянутый, идейный, преданный, честный, любящий родину, а значит мать и жену. Идеал её сложился под влиянием классической русской литературы, просмотра советских патриотических фильмов  и телепередач  типа “Служу Советскому Союзу”. Поля, читая ее дневник, тоже заразилась этим идеалом. Надя, будучи существом вполне земным, никакими идеалами не заморачивалась, а просто позвала девчонок на танцы в военное училище. Они нарядились во все лучшее и поехали туда на автобусе через весь город. Веру  приглашал худой прыщавый курсант, которому она в конце вечера дала свой номер телефона. Полю пригласил, как ей показалось, неуклюжий курсант с очень широким деревенским лицом. Они потанцевали пару раз, и курсант вскоре стушевался. После танцев Вера чувствовала себя воодушевленной и радостной, а Поля погрузилась в еще большую тоску. Ну разве мог кто-нибудь из этой застегнутой в зелёную форму толпы всерьёз заинтересоваться какой-то еврейкой, уныло думала она. Вера пыталась переубедить Полю, что это совсем не так, что она как всегда слишком мало верит в свою привлекательность, что она обязательно кого-то встретит. Но Поля все больше замыкалась и в дальнейшем наотрез отказалась ходить в военное училище в отличие от Веры и Нади. С тем прыщавым парнем у Веры так ничего и не вышло.
Школьная жизнь девушек подходила к концу. Нужно было думать о будущем. У Веры все было в порядке. С золотой медалью ей достаточно было сдать при поступлении только один экзамен на пятерку, и место на самом престижном факультете университета было ей обеспечено. Поступать она решила на прикладную математику. Поля не любила математику вообще, она любила литературу и решила поступать на филфак. Но тут взмолились Полины родители, особенно  мама, которая в свое время окончила техникум бухучета и очень гордилась своей работой на заводе. Она убедительно доказывала Поле, как хороша и перспективна  ее профессия и как плохо ей будет после окончания филфака. Неужели она хочет работать учительницей в школе, недоумевала мама. Поля бунтовала, не желая сдавать экзамен по математике. Мама уверяла, что они наймут ей репетитора, и Поля обязательно поступит, а любимые книжки она сможет читать и без филфака.   Вера тоже вмешалась в этот спор на стороне Полиных родителей. В общем, Поля сдалась на уговоры и в конце концов поступила все-таки на ненавистный бухучет.
Училась Поля без энтузиазма, но добросовестно. Окружение на факультете было самое заурядное - одни девушки, какие-то все одноклеточные, и с ними у Поли не было ничего общего. А Вера стремительно осваивала литовский язык, чтоб учиться на своей прикладной математике. У них на факультете было много парней, с одним из которых у Веры сразу после поездки на картошку завязался роман, и она подзабыла о своём идеале из дневника. Встречались подруги все реже. Вере было больше не до девичьих секретов и мечтаний. Поля чувствовала себя ещё более  заброшенной и подавленной, больше не с кем ей было поговорить ни о прочитанной  книге, ни о просмотренном фильме. А Вера как будто повзрослела, похорошела и считала, что тот новый опыт, который открылся ей в её взаимоотношениях с парнем,  доверять неопытной подруге не стоит, и что давно надо бы подруге прекратить жить романтическими фантазиями. Настоящая жизнь она ведь совсем другая.  Между подружками повисло отчуждение.
Полина жизнь тянулась однообразно и серо, пока она случайно не встретила свою бывшую одноклассницу Аню, жившую по соседству.  Поля знала, что Аня после школы уехала в Москву поступать на филфак МГУ. Но оказалось, что Аня не прошла по конкурсу,  вернулась назад и вот уже второй год изучает русскую филологию  в Вильнюсском университете. Ещё оказалось, что  она буквально недавно  вышла замуж, и наверно поэтому излучала столько счастья и света безвозмездно. Хотя они никогда не были подругами, Поля чувствовала, что Аня искренне ей рада и готова поделиться всем тем счастьем, которое испытывает сама. Аня пригласила Полю к себе и заверила, что ей будет очень интересно. В гостях у Ани  уже сидел какой-то мужчина, сотрудник аниного мужа по НИИ. Звали этого мужчину Олег, и выглядел он для своего 32-летнего возраста уж очень зрело. Это был плотного телосложения лысеющий человек. Внешне Поле он не понравился, и она молча скучала, пока Аня с мужем готовили бутерброды и разливали пиво. Потом появилась Анина однокурсница Нина. Она уже всех знала, кроме Поли. Они познакомились, и Нина погрузилась в себя, загадочно и отрешенно  улыбаясь чему-то одному ей понятному. Общий разговор закрутился вокруг Поли. Олег с искренним интересом расспрашивал её об учебе, о планах на будущее, и,  как ни странно,  у Поли вдруг развязался язык. Она стала рассказывать, что учится без охоты, что ей всегда нравилась литература, но перспектива оказаться после получения диплома учителем в школе отпугнула. Девушки согласно закивали: их тоже не вдохновляло педагогическое будущее. Сама собой возникла всех захватившая тема, что может делать в жизни филолог, кроме работы в школе. Нина, загадочно улыбаясь, сказала, что филолог может заниматься филологией. Все засмеялись и стали возвышенно рассуждать, что такое филология.  Аня сказала, что может быть, становиться учителем и не очень заманчиво, зато учиться на филфаке просто здорово , и стала приглашать Аню перейти на филфак, ну на худой конец посещать хотя бы различные мероприятия, которых там целое море. Вот например, на следующей неделе будет театральная постановка. Потом Нина взяла гитару, и они вдвоём с Аней стали петь песенку о Моцарте, а потом и другие песни Окуджавы.   Поля чувствовала, как с души сползает ледяная глыба.  Под воздействием песен и пива она хотя бы в этот вечер впервые забыла о своей непривлекательности. Ей даже показалось, что Олег любуется ею. А он действительно любовался и, когда Поля собралась уходить, с энтузиазмом вызвался её проводить.
Поля жила всего в 15 минутах ходьбы от Ани. Был теплый майский вечер. Хотя поначалу Олег Поле совсем не понравился, сейчас ей льстило его внимание. По дороге он рассказывал, что пишет диссертацию, что у него есть патент на изобретение каких-то фреонов. Он спросил, можно ли ей позвонить, и она дала ему свой телефон, а он крепко и нежно поцеловал ей руку. Поля, окрыленная, взбежала по лестнице на свой пятый этаж. Было уже после 12, мама в ночной рубашке вышла из спальни, недовольно шипя, почему Поля не позвонила, они, мол,  спать не могут, волнуются. У Поли сразу испортилось настроение, и, как шишка на лбу, выскочило чувство вины. Она и не заметила, как быстро пролетело время. Поля, ничего не отвечая,  быстро улеглась на диване в проходной комнате - других комнат в их маленькой двухкомнатной хрущобе не было - и крепко уснула.
На другой день по дороге на учебу она уже буднично думала, что зря она дала этому Олегу свой телефон, что он совсем не в ее вкусе, а она сама вообще не может быть в чьем-либо вкусе, это аксиома. Вряд ли она могла понравиться Олегу, все это случилось спонтанно, по ошибке, по глупости, по пьяни.  Чуть позже она уже думала, что ничего такого плохого не случилось и что ей будет очень больно, если он не позвонит. “И какой героический пыл, на случайную тень и на шорох”, - теперь она уже продолжала думать словами любимой Цветаевой.
По возвращении домой ей позвонила Аня. Ее голос показался Поле недоверчиво напряженным. Аня почему-то решила, что Олег остался у нее на ночь. “Да ты что? - опешила Поля, - Где? Как? Я же с родителями живу!”  Аня расслабилась и объяснила, что они ждали в тот вечер Олега назад, он обычно провожал Нину в ее общежитие, расположенное на другом конце города, но не вернулся, и Нине пришлось заночевать у них. Получалось, что Поля отбила Олега у Нины. Но Аня поспешила успокоить Полю, сказав, что Нина на самом деле замужем. Муж ее курсант, и поэтому живут они раздельно пока: муж в училище, а она в общежитии университета. Олег пытался приударить за Ниной, но безуспешно. Значит, Олег  приударил за Полей и решил таким образом отомстить за свое фиаско Нине, сообразила  Поля. Аня в опровержение Полиной версии стала торопливо расхваливать Олега: ведь было очевидно, что Поля ему понравилась,  он же серьезный человек, хотя в прошлом разведен, и у него есть сын от первого брака, а теперь он подыскивает себе новую жену , пишет диссертацию, приехал в Вильнюс из Витебска, положительный , образованный и т.п. За телефонным разговором Полина провела почти весь вечер и узнала очень много. Олег ей в тот вечер так  и не позвонил, и Поля впала в острую тоску, в которой не признавалась даже  самой себе. И зачем только она дала ему свой телефон, лучше бы не давала и сохранила свой покой, не мучилась бы ожиданием.  И зачем эта Нина заигрывает с ним, когда у самой и муж, и красота, и голос?
На следующий день была суббота, можно было поспать подольше. Звонок раздался часов в десять утра. Это был Олег. Оказывается, он звонил накануне вечером, но все время было занято. Он приглашал куда-нибудь вместе пойти или поехать.
С той поры у Поли начался настоящий роман. Хотя сама Поля с первой его минуты не была уверена, роман ли это, любит ли она Олега, любит ли он ее. Олег был намного опытней, на 12 лет старше. Разница нешуточная. Многое в его жизни оставалось от нее скрыто. Поначалу он проявлял нежность, восхищение, но потом как-то стал с ней суше, строже. Ей нравилось с ним разговаривать, он был начитанный, много знал,  нравились его объятия, поцелуи, но первая близость обманула и разочаровала. Куда-то  хотелось сбежать, взять тайм-аут, почему-то она еще острей чувствовала одиночество и тоску. Если б можно было вообще обойтись без секса, думала она.   Глядя на Олега со стороны, она по-прежнему понимала, что он не в ее вкусе, но стоило им расстаться надолго, например, когда он уезжал в июле в свой Витебск на целый месяц, или в ноябре в Москву, она скучала, придумывая и дорисовывая в воображении свои чувства и его образ. “Терпеть дар женщины, любить же, значит жить наедине”, - прочла она примерно тогда же строки Рильке, которые удивительно точно выражали ее собственные ощущения. Наедине с собой у Поли получалось любить его гораздо полнее, ярче и крепче.
Полина мама, женщина традиционных взглядов с практической сметкой, была недовольна, что дочка ничего не рассказывала о своём молодом человеке. Поля, бывало, возвращалась домой очень поздно, но никогда не оставалась у Олега ночевать, хотя он не раз об этом просил. Звонить домой и что-то объяснять она боялась, чтоб не злить маму, которая могла запросто приказать дочери немедленно явиться домой, так как у папы сердце, у неё нервы,  и им всем нужно утром вставать на работу. Мама обычно враждебно встречала Полины поздние возвращения, скептически приговаривая: “Ну что, личную жизнь свою устраиваешь? Ну, ну”. Однажды мама решила поговорить с Полей начистоту. Сказала ей, что видела её как-то во дворе с этим её, так сказать, парнем. Мама всегда разговаривала сверху вниз, и Полю просто сводило с ума, что маме Олег, конечно же, не понравился. Маму возмущало, что этот на вид такой уже зрелый мужчина,  ведет себя так безответственно, крутит голову молоденькой неопытной девушке, что у него и в помине не может быть никаких серьезных намерений, раз он до сих пор не сделал Поле предложения и не выразил желания увидеться с ее родителями. Со всех сторон получалось, что Поля во всём не права, и  не было у нее никого, на  кого бы она могла опереться.
Вдвоём с Олегом они часто бывали у Ани. Туда захаживала не только Нина со своей загадочной улыбкой, но и еще какие-то вертихвостки-филологички,  Анины однокурсницы. Одна из этих девиц, противная еврейка с растрепанными рыжими кудрями, была жуткой спорщицей. Она сцепилась с Олегом, упорно доказывая ему, что он неправ, а он с плохо скрываемой ненавистью доказывал, что неправа она. Девица  считала, что в картине Мунка “Крик” кричит человек на первом плане, но его никто не слышит, у Олега же была более оригинальная версия, что кричит весь мир, а человек лишь оглушен и закрывает уши, чтоб этого не слышать. Поля с ужасом слушала  скандалистку и понимала, почему все-таки евреев не любят. Ей было обидно за Олега, он явно терял самообладание. Но однажды, уже зимой она увидела у Ани  очень приятную девушку, скорее женщину. Ей было 28 лет, ее белокурые волосы были красиво причесаны и уложены, и никакого отношения к филфаку она не имела. Девушку звали Светой, и она легко располагала к себе, потому что и сама была расположена к людям, для каждого находила ободряющее слово, в том числе и для Поли. Она ей сказала мягким обволакивающим голосом: “Вы такая тоненькая и грациозная, как настоящая балерина. Только у тонких людей могут быть такие тонкие пальцы.” Поля одновременно расцвела и растаяла. Ей так давно хотелось поговорить с какой-нибудь умной женщиной, которая могла бы ее понять и принять. Душевное тепло, которое излучала Света, так умиротворяюще действовало, так приглашало к доверию, что Поля решила, что она обязательно как-нибудь соберется с мыслями и откроется Свете и поделится всеми своими горестями.
День рождения Олега падал на конец января. Ему исполнялось 33 года, и этот день он решил отметить вдвоём  с Полей. Поля обещала приехать к 6, привезти торт и вино, а он запекал у себя курицу и готовил “Оливье”.  Он любил иногда похвастать перед Полей своими кулинарными способностями, тем более, что хозяйки квартиры, у которой он снимал комнату, в тот день не предвиделось, она уехала к детям. Жил он в получасе езды от Поли. Она к нему ездила на троллейбусе, а назад он ее обычно отвозил на такси. Был приятный зимний вечер, стоял легкий морозец, при свете фонарей снег сверкал и искрился алмазной россыпью. Поля ждала троллейбуса, а на душе у нее так же, как снег, искрилась надежда на женское счастье.
Олег обожал Полю в свитере, шапочке и варежках, связанных из одинаковой голубой шерсти. Поле очень шел этот комплект, особенно свитер с воротником под горло. Олега переполняла радость, Поля цвела, день рождения на двоих удался на славу. И как-то само собой Поля выплыла на разговор, на который никогда не думала, что решится.
А почему бы тебе не прийти к нам в гости? Мои родители мечтают с тобой
познакомиться. И твой день рождения тоже можно было бы отметить всем  вместе.
Олег сразу помрачнел:
      - Ох  уж эти мне еврейские родители. Почему я должен обязательно с ними знакомиться?
      -  У меня совсем не еврейские родители, а русские. С чего ты взял?
      -  Ой, не надо заливать. Знаю я эти еврейские штучки.
            И дальше Олег стал разглагольствовать , что у него безошибочный нюх на евреек, что он уже был женат на одной в Витебске, и что из этого ничего хорошего не вышло. Он добавил, что лично Поля его устраивает, но ни с какими родителями он знакомиться не желает , с него достаточно. Поля совершенно растерялась , понимая, что его не переубедишь и видела, что он всё больше и больше выходит из себя. Ей было обидно, что он не верил ей, но ещё неприятнее было то, что она сама начала этот разговор, что позволила себе устроить ему сцену, ведь она знала, что он  не терпел никакого нажима. Вечер был испорчен, все рухнуло. Он вызвал такси и отправил её домой.
Поля не ждала, что Олег ей позвонит, но думала, что даже если он позвонит, она не удостоит его ответом. Конечно, мама была права, у него никогда не было серьезных намерений и чувств по отношению к ней, её еврейская внешность была ни при чем. Но как же все-таки ненавидела она эту внешность, это свое проклятие. Сразу на следующий день случилась вьюга.  Бешеный ветер завывал и бился в окна, выдувая прочь все ее надежды, разнося повсюду сухую снежную пыль. Жить не хотелось, но она послушно поехала на занятия через весь город. В голове крутились стихи:
Я не хочу ни горести, ни мщенья,
Пускай умру с последней белой вьюгой.
О нем гадала я в канун крещенья.
Я в январе была его подругой.
Только в марте ей как-то позвонила Аня спросить, все ли у нее в порядке и почему она не звонит, не заходит. Поля старалась держаться как ни в чем ни бывало, сказала, что все в порядке, что занята.  Аня рассказала, что где-то в мае у них в университете планируется грандиозный праздник - день русиста, что она обязательно должна прийти. Поля пообещала, что непременно придет, но что-то еще более важное хотела ей сказать Аня, однако, сдержалась. Полю снедали дурные предчувствия, она ощущала в последнее время почти физически, как из-под ног буквально уплывает земля.
В мае она пошла в старинное здание университета, где располагался филологический факультет. Праздник русиста был в разгаре, и в средневековых двориках царило веселье. В толпе возбужденной молодежи мелькали знакомые лица. Аня подбежала к Поле, сердечно и радостно ее обняла и быстро на одном дыхании проговорила ей прямо в ухо: ”Держись, ты сейчас упадешь. Олег женится на Свете.”  Поля онемела. Та самая Света, которой ей так хотелось излить душу? Новость ее оглушила, лицо искривилось в страдальческой гримасе. А эта Аня - жалкая сводница - чему это она так радуется, подумала Поля. И Аня, как будто услышав ее мысли, затараторила дальше: “Но ведь тебе не очень нравился Олег, правда? Света ему гораздо больше подходит, и по комплекции и по возрасту. Он все-таки был староват для тебя. Не унывай. Обязательно оставайся на танцы, они будут в большой аудитории.” И Поля пошла на танцы вместе со множеством других людей, среди которых ей было одиноко, но все же некий обезболивающий эффект толпы действовал и на нее. В аудитории на роль музыкантов были приглашены курсанты из военного училища. Ну это понятно, на всех женских факультетах с русским языком обучения по традиции для участия в танцах приглашались курсанты,  у них на бухучете было то  же самое, насколько она знала по рассказам. Но толпа танцующих все равно была пестрой, разнообразной,  зеленые мундиры мелькали лишь кое-где. В зале Поле бросилось в глаза лицо одного ослепительно красивого курсанта, освещенное ярким светом прожектора. И вдруг этот же парень оказался перед ней и пригласил танцевать. Это был медленный танец, и молодой человек сразу заключил Полю в нежнейшие еле ощутимые объятия. Ей казалось, что тело ее стало мягким как воск и совпадало легко и без усилий с каждым движением  молодого человека. Он шепотом спросил ее имя, прошептал свое, и больше они ничего не говорили, а только вдыхали тепло друг друга и таяли от счастья. Она не помнила, как долго они так пробыли в объятьях друг друга. Парень куда-то удалился и  потерялся из виду, но Поля продолжала испытывать то же волшебство и очарование. Ей не хотелось ждать или искать этого парня, она была так переполнена истомой, что вдруг резко почувствовала себя обессиленной и отправилась домой.  По дороге ее до ломоты в костях переполняло только что испытанное счастье. Достигнув дивана, она моментально провалилась в сон с невероятными одновременно мучительными и приятными ощущениями и видениями. Во сне она продолжала пребывать в томительно тягучих и сладостных объятиях того же самого молодого человека. Утром Полина не могла проснуться и находилась в бреду. Температура была под сорок. Поля ничего не понимала, она пребывала в каком-то другом мире. Такого с ней еще не бывало, родители перепугались, вызвали доктора на дом, но у Поли никак не получалось проснуться,  вырваться из своего нового манящего мира и отвечать врачу что-то вразумительное. Поля пробыла в таком состоянии целую неделю.  Даже тогда, когда температура постепенно начала падать под действием лекарств,  её без конца тянуло назад в сон, где она как будто вела другую жизнь с тем самым парнем, и жизнь эта была полна болезненно-упоительного наслаждения.
Полино возвращение в реальность было медленным и неуверенным. Она начала вставать с дивана только чтоб попить чай с малиной, но есть еще ничего не могла. Была бледна и прозрачна и качалась от слабости. Через 2 недели после того, как она заболела, слег и ее папа, а чуть погодя и мама. Врач навещала их каждый день и говорила, что это Поля принесла домой вирус и всех заразила. Чуть окрепнув, Поля уже сама ухаживала за родителями, все еще пребывая под чарами пережитой болезни. Странно, что никаких обычных симптомов вирусного заболевания - заложенного горла, кашля, насморка - она не испытывала. Только ломоту в теле и странные сны.  Она полностью забыла об Олеге, а помнила только гостя своих снов, чье имя улетучилось из памяти. Ей казалось, что это был тот самый идеал молодого человека,  которым она заразилась еще от Веры в школьные годы. Недаром же он был военный. Ей бы, конечно,  и в голову не пришло искать его в училище, нет, он принадлежал только ее памяти, ее внутреннему миру, на то он и идеал.
А Вера тем же летом в августе выходила замуж и пригласила Полю на свадьбу. Всей этой свадьбой Вера очень хотела кому-то что-то очень важное доказать, но муж ее был далек от школьного идеала. Он совсем не улыбался, был напряжен, как и вся его литовская родня.
Поздней осенью Поля случайно увидела в троллейбусе Свету, уже беременную. Быстро они управились, подумала Поля.  Она уступила Свете место и держалась как ни в чем ни бывало. Даже сама удивлялась своему безразличию. Света показалась ей  чуть смущенной, запыхавшейся  и совсем не выглядела такой уж приветливой и дружелюбной, как когда-то.
Через год Поля закончила университет. С маминой помощью устроилась в Департамент Статистики.  Работа была скучная, но не пыльная. Серые рабочие будни Поля давно научилась расцвечивать чтением, и мир становился глубоким, значительным, увлекательным в отличие от окружающей пошлости. По выходным она ходила в библиотеку Академии Наук, где заказывала Мандельштама, Цветаеву, Ахматову, Пастернака и Рильке. Эта библиотека была не так переполнена читателями, как Республиканка. Здесь в старомодном интерьере читального зала она погружалась в чтение и “вглядывалась в строки, как в морщины задумчивости, и часы подряд стояло время или шло назад”. Выходя на улицу из читального зала, Поля испытывала гордое возвышенное превосходство над городом и его жителями, атакующими ее своими мелкими низменными заботами.  Правда мысль, что ей на роду  написано быть одной, сильно отравляла. Где-то в это же время по городу разнеслась новость, что Лолита Матусявичюте выходит замуж за лучшего тенора Литвы, народного артиста Советского Союза, директора театра оперы и балета. Поля даже пошла ко дворцу бракосочетания, чтоб посмотреть на эту пару.  Конечно, Лолита была красива, белокурые волосы уложены в изысканную прическу, с ее лица не сходила та же спокойная улыбка, жених годился ей в отцы и, что в нем могло бы понравиться, Поля решительно не понимала. Лолита, конечно же,  стала солисткой литовского балета. Поля сходила на “Щелкунчик” с Лолитой в главной партии. Та же замерзшая улыбка, никакой воздушности и легкости.
Через какое-то время в организации, где работала Поля, появился системный программист по имени Марк. Это был высокий, не спортивный, полнеющий еврей в очках. Поля замечала, что он обращает на нее внимание, но до конца не была в этом уверена и на взгляды его не отвечала, пока одна сотрудница не сказала ей, что парень в нее явно влюбился и что она сделает глупость, если не ответит ему взаимностью. Вот еще, думала Поля, влюбляться в какого-то толстого, неуклюжего маменькина сынка. Но однажды он все-таки подошел к ней и бесхитростно спросил, не могла бы она составить ему компанию для похода на свадьбу к родственнику. “Дело в том, что меня еще никто не видел с девушкой, а мне так хотелось бы произвести на всех впечатление”, - объяснил он просто. Полю эта просьба рассмешила, но и очень подкупила. Этот парень нисколько не прикидывается, и он такой же беззащитный, как и она сама. А что, почему бы и нет?
Свадьба была еврейская, под нее был заказан целый ресторан, приглашена уйма народу,  и много гораздо более симпатичных и красиво одетых  девушек, чем Поля, тут и там околачивалось в зале. Марик представил Полю своим родителям, и они ее, особенно мама,  с тщательным вниманием оглядели. Был торжественный проход молодых сквозь строй гостей, держащих зажженные свечи, под трогающую до слез музыку. Очень много и весело танцевали под “Семь сорок” и “Хаву нагилу” и еще под разную другую музыку. Поле казалось, что все эти люди радостно едины, а она всему и всем чужая. Там было и много еврейских парней, гораздо более привлекательных, чем Марик. Но что ей оставалось, она плясала с Мариком. Во время танца он почему-то спросил, о чем она думает. Поля ответила, что ни о чем не думает, когда танцует, и кажется, ее ответ ему не понравился.
Поля стала бывать у Марика дома. В их семье всем руководила мама и всех назойливо кормила обедами. Она объясняла загроможденность комнат тем, что они сидят на чемоданах, что означало, что  собираются в Израиль на постоянное место жительства. Четыре года тому назад они специально переехали из Гомеля в Вильнюс, так как в Гомеле таких как они, подавших документы на выезд, увольняли с работы, а в Вильнюсе, слава богу, такого все-таки не было, давали доработать. Марик несколько раз появился и у Поли дома. Полиной маме Марик к удивлению дочери понравился, ее нисколько не смущала его полнота и национальность и, хотя это громко не обсуждалось, перспектива отъезда дочери в Израиль маму радовала. Полин папа был другого мнения. То, что думала Поля, никого особенно не интересовало. Вообще-то Поля хоть и не была в полном смысле влюблена в Марика, он не был настоящим героем ее романа, но она испытывала чувство покоя и гармонии, так как ее отношения с молодым человеком со всех сторон одобрялись, а Марик был порядочный,  дарил ей цветы и хотел на ней жениться.  Однажды они вместе побывали на концерте бардовской песни. Выступал Городницкий, в зале яблоку негде было упасть. Там Поля встретила Аню с мужем. Аня рассказала, что Олег получил приглашение на работу в Англию, и они со Светой и маленьким сыном готовятся к отъезду. Полю  кольнула эта новость, и вообще она чувствовала себя дискомфортно, испытывая досаду на всех и в первую очередь на Марика. И только влюбленный Марик, не подозревая о ее чувствах, сиял от счастья .
Через какое-то время мама Марика изъявила желание познакомиться с Полиными родителями и пригласила их к себе на обед. Среди холодных закусок была фаршированная рыба, рубленая селедка, винегрет и говяжий язык. А на горячее было подано кисло сладкое жаркое с черносливом. Блюдо необычное, но Поле оно очень нравилось, особенно картошка, как будто покрытая приятной сладковатой глазурью. Полина мама была в восторге от всех блюд. Марик очень старался угодить гостям, раскладывал снедь по тарелкам, наливал вино, шутил, произносил тосты, но все равно за столом висела какая-то неприятная напряженность. Поля догадалась о причине. Когда приглашенное семейство покинуло этот, так сказать, гостеприимный дом, между Мариком и его родителями произошел жуткий разговор. Говорила, конечно же, мама, точнее истерически кричала, что как это так, неужели она не заслуживает правды, ведь она старается, столько делает для семьи, для сына, почему Марик не сказал, что Поля не еврейка, он же видел ее родителей. Ее возмущению не было предела, она пила сердечные капли, она говорила, что эта Поля, эта хитрая гойка,  воспользовалась своей внешностью и хотела охомутать ее сына. Все в доме молчали, когда мама выходила из себя. Марик понимал, что спорить бесполезно, что мама будет только еще больше раздражаться. Он-то знал, что никакого значения для него не имело, кто Поля по национальности, но он очень не хотел огорчать маму.
На следующий день Поля встретилась с Мариком на работе. Он был очень подавлен,  сказал, что мама трудный человек, но что ее можно понять, что она очень боится, что им что-то может помешать выехать в Израиль. Марик не умел врать, а Поля понимала, что между ними все рухнуло. Что за ирония судьбы, в первый раз получить отставку из-за того, что еврейка, во второй - из-за того, что русская. Ей было, конечно, жаль, что такие безоблачные чистые отношения закончились, что ее мама будет этим очень расстроена. Но ведь Поля все-таки не была влюблена в Марика, ей даже наедине никогда не хотелось с ним оставаться. Зачем только она позволила всей этой истории завязаться? От безысходности что ли, из страха быть одной?  Но где же все-таки та настоящая любовь, о которой написано в книжках?  Разве сам Марик ее не любил, что же он так легко отказался от нее?  Она его нет, не любила,  так зачем же сейчас горюет? Неужели же ей не суждено  встретить того самого необходимого ей человека и так, чтобы и он ее полюбил? И сердце ее вспомнило курсанта из  снов и  заныло. “Одной надеждой меньше стало, одною песней больше будет”, - приходили в голову строчки, как соломинка утопающему.
Дома у Поли царила печаль. Мама не могла поверить, что Марик их бросил. Кажется она была в него влюблена больше, чем дочка, и очень корила себя, что на сей раз причиной разрыва послужили они, родители. Мама с грустью задумывалась над судьбой своей непохожей ни на кого дочки, и в душу ее закрадывался страх. С другой стороны она убеждала Полю, что все, что ни делается, все к лучшему, хорошо, что судьба уберегла Полю от такой злобной и  дурной свекрови.
А на работе Поля держалась неплохо. Марика она видела каждый день. Он не скрывал, что скучает без нее и грустит о том,  что не судьба им быть вместе. Бедный Марик, ему и в голову не приходило, что он может хотеть и делать что-либо вопреки маминым желаниям. Даже обидеться нельзя было на этого нелепого Марика.
Летом Поля ездила к маминым родственникам в Сестрорецк, заодно посетила Ленинград. Когда Поля вернулась из отпуска, Марик уже отбыл с родителями в Израиль. А из поездки в Венгрию вернулась одна из ее сотрудниц и , захлебываясь от восторга, рассказывала  об этой стране. Прямо на работу она притащила шмотки, привезенные оттуда на продажу: кофточки, трусики, колготки, джинсы, косметику. Такого товара в магазинах не было, даже запах у всех этих вещей был какой-то особенный. Сотрудницу звали Региной, она была дочерью сосланных когда-то в Сибирь литовцев. В Литву, на родину предков,  она приехала сама без родителей, сразу после школы, поступила в университет, выучила язык, вышла замуж, вскорости развелась, а теперь, открытая к общению,  находилась в свободном полете, много ездила, и вот даже в Венгрии побывала. Да и не просто побывала, а замуж за венгра вышла. И все сотрудницы ахали, охали, поздравляли, покупали у нее заграничные тряпки. Некому Поле было подарить свое доверие, так Регина подвернулась, и стала горячо пропагандировать эту Венгрию и уговаривать Полю туда поехать по ее следам и с той же целью: выйти замуж. Что ей, мол, тут ловить, нет тут подходящих для Поли кандидатур. Или маменькины сынки, как Марик,  или алкоголики, не дай бог, как первый муж Регины.
В общем, Регина эта развернула бурную деятельность по устройству Полиной судьбы. Делать ей было все равно теперь нечего.  Чтобы получить разрешение на выезд к мужу в Венгрию, нужно было ждать минимум год. “Что ты, тут одна моя знакомая за какого-то завалящего болгарина хотела выйти, так целых три года ушло”, - смеялась она. Так что времени у Регины было навалом, и она целеустремленно взялась за дело. Поля рассказала об этом родителям, мама с некоторыми сомнениями идею эту поддержала, папа был категорически против. Но несмотря ни на что, колесо закрутилось. Первым делом Регина позвонила мужу в Венгрию и попросила устроить приглашение на имя Полины. Когда приглашение пришло, нужно было начинать собирать характеристики и подписи сначала от первичных организаций: комсомольской, профсоюзной и партийной, а потом уже с ними идти в центральные. Поля робела заходить в кабинеты, у нее просто ступор какой-то начинался, конечности немели,  но Регина подбадривала ее, говоря, что ничего, бери пример с меня, я же прошла эти круги ада, значит,  и ты пройдешь. На первом же шагу Поля споткнулась и упала.  С ее приходом за первой подписью выяснилось, что она со времени окончания университета не платит членских взносов, не встала на комсомольский учет. Тут-то их комсомольский секретарь, самодовольный литовец среднего возраста, и поймал ее на этом страшном преступлении: “Ага, как за границу ездить, это нам подавай, а как взносы платить, так пусть дядя платит”. Поля пыталась оправдаться и что-то лепетала в свою защиту, что у нее , мол, никто и не собирал эти взносы, что никто не напомнил ей встать на учет. “Что? А где ваша комсомольская совесть, личная ответственность, дисциплина? Или комсомол вам нужен только для поездок за границу?” - возмущался главный комсомолец их организации, и Поля задрожала, как осиновый листок.  Ей было действительно очень стыдно, что она совсем забыла про комсомол, так как никакого значения он в ее жизни не имел. В общем, изгнали Полю с позором из кабинета. Поля резко расхотела ехать в эту дурацкую Венгрию. Шутка что ли - девять  таких подписей собрать у девяти бюрократов. Нет, это выше ее сил, это не для нее. Ей так хотелось забыть про эту затею, вернуться к своим книжкам, вернуться к себе самой, настоящей, отрешиться от всего этого грубого социума.  Разве недостаточно того, что она и так, как раб, трудится в этом департаменте, который отнимает у нее столько времени.  И кому оно нужно это чертово замужество, вон сколько женщин остаются в одиночестве. Хотя на самом деле она ни одной такой женщины не знала. Но видно уж так на роду ей было  написано -  оставаться одной.
Однако, вся эта прискорбная ситуация Регину нисколечко не обескуражила, и она сразу вспомнила про одну свою знакомую Аудру,  сделавшую карьеру по комсомольской линии. Регина позвонила этой Аудре, спросила, можно ли уладить проблему и сколько это будет стоить. Поле нужно было только достать две бутылки шампанского и бутылку хорошего французского коньяка. Аудра согласилась все уладить. Полю поставили на комсомольский учет, высчитали задним числом все причитающиеся взносы и выдали нужную бумажку за подписью и печатью верного ленинского  комсомольца. Себе Аудра за труды ничего не взяла, но попросила, чтобы ей привезли что-нибудь в подарок из Венгрии. Все остальные круги ада Поля прошла без накладок. Партийной организации она ничего не была должна, так как не была ее членом, а профсоюз сам высчитывал взносы из Полиной зарплаты ежемесячно. Когда все подписи и печати были получены, все бумаги отнесены в ОВИР, Поля готова была расцеловать Регину за помощь. Но Регина сказала, что  успокаиваться рано. Она подробно и увлеченно объясняла, какие вещи нужно  приобрести для продажи в Венгрии, чтобы выручить какие-то деньги там, которых бы  хватило на жизнь и покупки. А то ведь официально меняют гроши, их хватит разве что на три обеда. Когда месяца через четыре разрешение из ОВИРа было наконец получено, в подготовке к поездке начала участвовать и Полина мама. Она по блату доставала черную икру, кубинские сигары, давала деньги, которых в семье всегда не хватало.  Итак , белоручку и книжницу вовлекали в какой-то проект “купи-продай”, что с этим будешь делать. Как поется в песенке: “Спекулируй бабка, спекулируй Любка, спекулируй ты моя, сизая голубка.” Регина, видя отсутствие энтузиазма у подруги,  говорила, что она не понимает своего счастья, что у нее замечательная мама,  что ей лично самой все приходилось доставать, что она даже цветной телевизор “Рубин” везла с собой на продажу. Но Поля наотрез отказалась везти телевизор, даже маленький “Шилялис”, это было ниже ее достоинства. Регина только разочарованно разводила руками, жалея, что связалась с этой малохольной неженкой. А Поля на чем свет себя ругала, что дала этой нахальной торговке вовлечь себя в авантюру. Но все же опытная подруга предупредила, что  одежды с собой много брать не нужно, только самый минимум, что все можно купить там - хватило бы денег. В результате Поля упаковала одну небольшую сумку и, наконец-то, отправилась на поезде  Ленинград - Будапешт в неведомую Венгрию.
Проблемы начались сразу же, как только она вошла в купе. Место ее было занято, нет, не людьми, а какими-то огромными тюками. Вообще все полки в этом купе были утыканы массивными коробками, гигантскими пакетами и сумками. На нижней полке на чемоданах, уложенных плашмя, восседала кругленькая женщина с короткой мальчишеской стрижкой и круглыми невозмутимыми глазами. Поля предъявила билет, сказала, что полка напротив принадлежит ей. Женщина без зазрения совести произнесла:
-   Располагайтесь.
-  Это что же я должна на чужих чемоданах спать? - недоумевала Поля. 
   Возмущенная, она пошла разбираться к проводнику. Проводник во избежание скандала устроил Полю в своем купе на верхней полке, пообещав, что во Львове, когда эти два будапештских вагона присоединят к поезду Москва - Будапешт,  для Поли обязательно найдется место в нормальном купе. На том и порешили. Во Львове Полю переселили в купе московского поезда, и там даже нашлось место для ее небольшой сумки, но и в тех вагонах во всех тамбурах стояли ящики с  цветными телевизорами и другими грузами. Пограничный и таможенный досмотр проходил ночью в Чопе. Поля нервничала, как бы у нее  не отобрали на границе икру. Русская таможенница натренированными пальчиками тщательно ощупывала ее сумочку и кошелек, но дорожную сумку даже не попросила открыть по причине ее небольшого размера. Потом заходили венгерские пограничники и таможенники. Венгерский таможенник  произнес слово похожее на caviar с вопросительной интонацией. Поля опять занервничала, думая, что он спрашивает об икре, но сосед по купе подсказал ей, что венгр спрашивает о ковре. Нет, ковер она не везла, слава богу.  Досмотры закончились благополучно , и пассажиры облегченно вздохнули. При въезде в Карпаты из окна коридора было видно, как поезд грациозной электрической змеей  вьется вверх по горе. Что-то в этом зрелище было захватывающее и зловещее, и Поля с волнением  замирала в ожидании какого-то волшебства.
Утром на подъезде к Будапешту она опять занервничала. Встретит ли ее обещанный Региной Эрвин, а вдруг не встретит, и что ей тогда делать одной в совершенно чужом городе? На перроне было довольно пусто, и ее действительно никто не встретил, но Поля в отдалении увидела небольшую группу людей и в обход всех перронов прошла туда. Что-то ей подсказывало, что мужчина помоложе был тот самый Эрвин. Это действительно оказалось так, и камень с души свалился. Эрвин разговаривал по-русски с какими-то женщинами, а пожилой хромой мужчина просто стоял рядом. Не изъявив особой радости от встречи с Полей, Эрвин сказал, что ей придется подождать, подхватил сумку и отвел Полю в кафе вокзала. Там она просидела за столиком довольно долго, вслушиваясь в незнакомую речь и вдыхая непривычный аромат заграницы, состоящий из кофе и еще чего-то пряного и острого. В дальнейшем Поля поймет, что абсолютно все в Венгрии пропитано запахом паприки. На вокзале было довольно много советских военных. Эрвин вернулся, потом на машине повез ее по городу. На все вопросы он односложно и коротко отвечал словом “Да”. По-русски он хорошо говорил потому,  что был родом из Ужгорода, женился когда-то на настоящей венгерке, чтобы уехать из СССР, и вот уже 7 лет проживает здесь. Реагировал он на все спокойно и невозмутимо, казалось, что он все заранее знает. Они поели на каком-то огромном рынке, где торговали готовой едой, потом поехали пристраивать ее гаванские сигары, и Эрвин вышел из магазинчика уже с кучей вырученных форинтов для Поли. Позднее Эрвин привез Полю к дому того самого хромого старика, которого звали Ласло. Вся семья была в сборе, Полю встретили  радушно. У Ласло была очень добрая на вид жена, Ласлоне (так по имени мужа называли всех замужних женщин в Венгрии с добавлением окончания -не),  дочь и две внучки пятнадцати и семнадцати лет. Все они жили вместе в двухэтажном и большом, по мнению Поли, доме. У всех были свои отдельные комнаты, а Полю поселили в комнате на втором этаже.  Это была гостиная, но ею никто не пользовался. Семья собиралась обычно внизу на просторной кухне, где иногда смотрели и телевизор. Все там и собрались для знакомства с Полей, а Эрвин переводил. Казалось, что Поля всем понравилась, особенно самой младшей внучке.  Поля  ничего не понимала, о чем говорило семейство. Эрвин переводил только ее слова на венгерский, ей же он переводил лишь десятую часть из всей оживленной беседы этой большой компании. Стеснительной Поле было неловко,  но одновременно и приятно. Ее не оставляла мысль, а все ли это на самом деле происходит, может все это не настоящее и только снится. Старик Ласло вернул ее в реальность, спросив, сколько она хочет за привезенную икру. Поля все подсчитала, сложила,  перемножила на три, перевела в форинты и написала цифры на бумажке. Каково же было ее удивление, когда на следующий день она получила от Ласло денег раз в десять больше, чем попросила.
В общем, Поля превратилась в настоящую богачку, как она думала, легко, чуть касаясь земли, ступала по улице Ракоци,  заглядывая во все подряд магазинчики и восторгаясь разнообразием тряпок. Да, это был просто Клондайк красивых вещей, сводивший с ума, повергший в эйфорию.  Прямо из уличного телефона автомата счастливая Поля позвонила родителям и сказала, что все у нее хорошо, просто замечательно, устроилась великолепно у превосходных людей.  Когда она поняла, что кофточка с люрексом, которую она купила у Регины с рук,  стоит здесь в четыре раза дешевле, она с азартом  стала вести калькуляции своих будущих  барышей. Она и в супермаркет как-то заглянула - чуть в обморок не упала от разнообразия продуктов. Но все-таки наибольшее наслаждение она получала от хождения по магазинам одежды, точнее по бутикам. Переоделась в розовые обтягивающие брюки и кофточку в сеточку. Купила себе классные босоножки, сумку,  очень эффектную бижутерию, купальник, нарядное стильное платье.  Она на глазах превращалась в еще более изящную, невесомую балеринку с круглой шапкой пушистых волос. Лицо ее сияло, она по-настоящему наслаждалась свободой, одиночеством, независимостью, своей анонимностью в толпе. Нет, не материальное ее увлекало, ее восхищал этот праздник жизни, который так контрастировал с унылым существованием среди убогих полок в стране хронического дефицита.  Как будто ее, обездоленную, кто-то выпустил ненадолго порезвиться среди роскоши, где все продавцы были к ней так внимательны и приветливы, несмотря на то, что она говорила только по-русски.  Поля, конечно, совсем не понимала, что такое настоящая роскошь. “Венгрия самый веселый барак в социалистическом лагере”,- шутил  Эрвин.
 В центре Будапешта она обнаружила огромный магазин русской книги. Чего там только не было! Поля с дрожью брала в руки “Мифы Древней Греции” Куна, большущий двухтомник “Мифы народов мира”,  “Декамерон”,  “Божественную комедию”, двухтомник Мандельштама, двухтомник Цветаевой. Значит все эти книги издавались, только почему-то продавались не на родине, а за границей. Для кого? А да,  для привилегированной касты жен советских дипломатов. Ей, конечно , хотелось скупить весь магазин, но для этого нужно было бы все-таки загнать цветной телевизор. Семья Ласло была слегка шокирована, когда увидела, как Поля  из города притащила пакеты с книгами. 
Поля как-то даже и позабыла об основной цели своего приезда в Венгрию, о замужестве. В какой-то вечер позвонил Эрвин и предупредил, чтобы Поля сама на следующий день в центр не уезжала, что он заедет за ней, что у него к ней важный разговор. На другой день они вместе отправились в красивый ресторан под открытым небом, ели, разговаривали. Она узнала от него, что скороспешный брак Регины скорее всего фиктивный, только для того, чтоб переселиться в Венгрию, а не для семейной жизни, что  для такого брака нужны денежки, потому-то Регина и везла телевизор. Это был намек на то, подумала Поля, чтоб она не так стремительно тратила форинты. Они еще много болтали о преимуществах жизни в Венгрии, но в чем была  обещанная важность разговора,  Поля так и не поняла. Эрвин был закрытый малоэмоциональный человек и прочесть, что у него на уме, не получалось. После ресторана они сели в машину, и рука Эрвина поползла к ее коленке, потом взяла ее руку. Поля знала, что Эрвин женат, и даже мысли не допускала, что у этого делового парня может быть к ней какой-то мужской  интерес. Прежде, чем она сообразила, как на все это реагировать, перед их машиной возникла молодая разъяренная женщина. Поля не понимала, что она орала. Женщина рванула дверь машины с Полиной стороны и, видимо, велела ей выметаться. Эрвин сидел совершенно невозмутимо, ни один мускул не дрогнул на его непроницаемом лице, он только спокойно  повторял  Поле, чтобы та сидела на месте и не двигалась. Не было никаких сомнений - это была жена Эрвина. Поля съежилась и сидела тихо. О, как хорошо, что она ни слова не понимала из бурной речи этой фурии. Эрвин в конце концов что-то веское сказал своей жене-истеричке, и она  в бешенстве удалилась. Он отвёз Полю назад,  был не в духе, но во дворе Ласло стоял теннисный стол, сначала Поля, а потом и Эрвин присоединились к игре, и напряженность сама собой разрядилась.
Поля в Будапеште не только по магазинам шаталась, она и в музей изобразительных искусств сходила, и в Буду ездила самостоятельно. Там за ней увязался какой-то молодой венгр на машине. Она эффектно шла по тротуару, а он медленно двигался рядом по проезжей части и приглашал к себе в машину.  Остановился, заговорил на очень плохом английском. Когда выяснилось, что Поля из Литвы, обрадовался, сказав, что “Red Army go home” и тогда наступит “freedom” и для Литвы и для Венгрии. Поля лишь ухмыльнулась его безграничной наивности и отметила про себя, что венгры до скуки похожи на литовцев. От предложения посидеть с ним в кафе отказалась. 
А  однажды она забрела в городской парк. В голове у нее крутились строчки: “Только детские книги читать, только детские думы лелеять, все большое далеко развеять, из глубокой печали восстать”.  В парке с ногами на скамейке сидел какой-то молодой паренек.  Держа блокнот, он грыз ручку погруженный в раздумья. “Молодой Пушкин”, - с усмешкой подумала Поля и шла себе мимо. Но молодой человек ее заметил и заговорил с ней - какое счастье! - по-английски. После многих дней вынужденной тягостной немоты внезапно появилась возможность говорить на понятном языке. Как же здорово, что Поля закончила школу с английским уклоном, и знание иностранного языка, наконец, пригодилось. Парень был примерно такого же возраста что и Поля, субтильного телосложения,  одетый с хипповой небрежностью, без какой-либо рисовки, с черными шелковистыми курчавыми волосами, беспорядочными прядями спадающими на лоб. Он начал с того, что убеждённо и прямодушно сказал ей, что хочет стать писателем. Она еще про себя подумала, что если бы она кому-нибудь из своих знакомых заявила подобное, ее бы сочли чокнутой, а он абсолютно незнакомому человеку говорит, и нормально. Потом он представился, его звали Брайан, он был из Англии, из Бристоля.  Поля назвала свое имя на английский манер Paula и сказала, что из Вильнюса. Он был на удивление хорошо осведомлен, что Вильнюс  это Литва. Спросил у нее, не еврейка ли она. Поля мысленно сильно удивилась, почему он спрашивает, неужели и здесь ее принимают за еврейку, и на всякий случай сказала, что да.  А он поспешил объяснить, что сам еврей, недавно вышел из еврейского музея и подумал, что и она оттуда же вышла.
Вот, он прямо здесь, - указал он рукой на здание синагоги, - разве вы там не
были?
Поля ответила, чуть стыдясь своего невежества, что не была, и Брайан стал с энтузиазмом советовать ей туда пойти.
А хотите, пойдем вместе? У меня есть еще целых три часа  до встречи с товарищем.
             И они пошли туда вместе. Брайан оказался прекрасным гидом. Синагога была очень большая, самая большая в мире, как сказал Брайан. Все, что он ей рассказывал, Поля слышала впервые. В музее была отдельная экспозиция, посвященная Раулю Валленбергу.  Оказывается этот человек, шведский дипломат, во время войны спас очень много венгерских евреев, а Советский Союз его арестовал, посадил, и следы его с тех пор затерялись. Ей было стыдно, неловко, что она ничего об этом не знала и фамилию Валленберг слышала впервые. А в Будапеште его именем даже улица была названа, и вот в музее экспозиция, несмотря на весь диктат Москвы.  А что она вообще сама знала о евреях? Да, она слышала краем уха, что во время войны в Вильнюсе было уничтожено много евреев, но это было далеко от нее, как и собственный погибший на войне дедушка. Ну еще папа ее очень любил знаменитых советских евреев: Утесова, Райкина и Хазанова. Брайан был удивлен, что Поля не  слышала слова Холокост, когда назвал ее  “second-generation Holocaust survivor’. Поля сгорала от стыда, чувствуя себя самозванкой, фальшивой еврейкой, понимая, что мизинца не стоит  этого искреннего парня.
Они вышли вместе из музея и вскоре встретили напарника Брайана. Он познакомился с Полей, благосклонно улыбаясь. Было заметно, что он доминировал, и Брайан жаждал его одобрения, хотя друг был и меньше ростом и не таким привлекательным, как Брайан. Они договорились все вместе встретиться на следующий день. Назавтра  Брайан, немного нервничая, предложил Поле  поехать вместе с ними на Балатон на три дня. Поля, опешив от неожиданности, стала вслух рассуждать, что это невозможно и неудобно,  как она объяснит свой отъезд людям, у которых живет.  Брайан выглядел растерянно, а его товарищ со скептической улыбкой  отметил, что он знал, что этим кончится. Чтоб не очень расстраивать друзей, Поля предложила всем вместе пойти в кино на “Последнее танго в Париже”. Однако, она и тут поняла, что снова попала впросак. Друг Брайана сказал, что его будет смущать просмотр такого фильма в компании девушки.  Вот уж неожиданный пуританизм со стороны иностранца, а казалось-то, что запретов для них не существует.  Они попрощались, договорившись о встрече через три дня. Поля посмотрела фильм одна и поняла из него только процентов 50%. И неприличные сцены были ей не совсем понятны, но, главное, что  герои были сложны, несчастны, одиноки, хотя фильм-то был про любовь.
Все три дня Поля думала о Брайане, и вся остальная суета делать ей  этого не мешала. Конечно же, он ей очень нравился, но представить, что они могли бы когда-нибудь пожениться, было нереально. Слишком хорошо, чтобы все это было правдой.  Может это все вообще не настоящее и снится. Все-таки перемещение в кап. страну на повестке дня не стояло.  И Поля, как всегда, не была  уверена, нравится ли она Брайану на самом деле, нет ли тут какого-нибудь подвоха. 
Они вновь встретились после их приезда с Балатона. Поля отказалась идти вместе с ними куда-нибудь поесть, сказав, что не голодна.  Брайан попросил у нее адрес, она записала его к нему в блокнот.   Время пребывания в Венгрии у всех подходило к концу. Они  тепло  по-дружески попрощались, и Поля ушла, унося в душе нежное трепетное чувство к Брайану, ко всему этому волшебному городу. Ей хотелось еще раз, уже в последний,  в одиночестве прошвырнуться по улице Ваци и бросить монетку  на счастье в находящийся там фонтан. Вечером следующего дня она должна была уезжать.
 У фонтана стояли какие-то молодые парни и девушки и разговаривали по-русски. Сердце Поли дрогнуло при звуках родной речи, и как-то само-собой  она присоединилась к разговору. “ Я от жизни смертельно устал, ничего от нее не приемлю, но люблю свою бедную землю, оттого, что другой не видал”, - в голове Поли крутились стихи, пока девушки высокомерно злословили в адрес Венгрии, высмеивая невкусный, по их мнению, венгерский хлеб.  Один из парней, ростом пониже, соглашался с ними, говоря, что у этих венгров даже спичек нормальных нет. Им всем почему-то доставляло удовольствие пинать эту роскошную, великолепную страну. Но Полю это совсем не удивляло, она просто нежилась и отдыхала в волнах необъяснимо родного, привычного и понятного. Хотя парни были одеты в штатское, Поле было ясно, что они военные.  Парень повыше был ослепительно красив, почти как тот из давних Полиных загадочных снов. Белый тонкий свитер с особым шиком облегал его атлетический торс. Он почти ничего не говорил, а лишь скользил по всем уверенным взглядом с поволокой.  Поля чувствовала, как что-то нежное и мягкое обволакивает все ее тело, и оно становится восковым, податливым, послушным. А ведь и правда, ни с кем, как с этими родными ей людьми, она не чувствовала себя так спокойно и надежно. Теперь после двух недель проведенных среди чужого, ей это стало до конца понятно. Ребята предложили поехать с ними вместе отметить встречу.  Девушки поначалу согласились, но потом та, что потолще и постарше, раздумала и отговорила подругу. Полю же ничто не тормозило, как будто какая-то музыка неудержимо влекла за этим парнем. Они зашли по дороге в магазин, парни смеясь и  издеваясь над тем, что не было тут нормальной водки, купили виски, какого-то вина, запаслись паприкой вместо соленых огурчиков, которых тоже нигде не было. Все это проносилось перед Полей как в тумане, потом они сели в такси и поехали куда-то тоже как в тумане, оказались в какой-то комнате, затянутой туманом. Поля чувствовала, что вся эта поездка за границу случилась только ради этой встречи с этим парнем, чье имя она даже не запомнила. Что-то неодолимое влекло ее к нему, наверно так влечет судьба. Ей наливали вино, но она и  без вина была пьяна. Парень что пониже деликатно удалился из комнаты, чтоб оставить друга наедине с девушкой. Едва прикасаясь к Полиному телу, высокий раздел ее и уложил рядом.
И, о ужас, ее как будто обожгло в области паха. Она проснулась от этого резкого ожога, все волшебство обольщения как рукой сняло. Попыталась высвободиться из объятий, но они превратились в стальные. Поля поняла, догадалась, что жжение произошло из-за острой паприки, которую парень брал руками. “Подожди, не надо”, - упавшим голосом взмолилась она, но молодой человек вдруг стал глух и бесчувствен - как это ему и вдруг смеют отказывать. Он больно стиснул Полю и почти силой овладел. Тут и он почувствовал резкое жжение и с негодованием девушку оттолкнул. “Это паприка, паприка,” - в отчаянии заклинала Поля. И она увидела в нем и злобность, и тупость, и оскорбительное к ней презрение. Куда она попала, зачем она здесь? - с безжалостной трезвостью начала она соображать. Парень сделался резко неприятным. Единственным спасением была мысль о воде, но воды в комнате не было. Когда жжение немного успокоилось, парень поднялся, чтоб пойти в душ, сказал ей подождать, пока он вернется, а потом  пойдет в душ она. Поля ждала сидя на кровати, уткнувшись в колени. Дверь открылась, и в комнату вошел, нет не высокий, а другой, тот, что пониже, и стал ее гладить в попытке соблазнить. Поля вскинула голову и тотчас  все поняла. Вот, значит, как у них заведено.  От отвращения она истошно завопила. Этот вопль было не остановить, он уже вырывался из нее помимо воли. Парень заметался, занервничал, не зная как ее успокоить, заткнуть. Он схватил ее голову и резко рванул. Поля замолчала и, бездыханная, упала на подушку.
На крики пришел высокий. Низкий дрожал от страха. Поля была бесповоротно мертва. Они все-таки сообразили позвать своего начальника, капитана, у которого был автомобиль. Надо было заметать следы, нельзя было оставлять труп в офицерской общаге.  Вдвоем они под руки перенесли легкую как бы пьяную Полю в машину. Под покровом ночи капитан отвез их на дорогу, где  обычно было мало машин, а тем более в темное время суток. Подельники сбросили Полю в траву рядом с дорогой.
 Тело Поли было найдено на следующее же утро, личность была установлена благодаря документам из сумочки, в Советское посольство было сообщено.
Семейство Ласло, Эрвин, Регина пережили новость трагически.  Родители Поли, которым не было еще и 50 , выглядели семидесятилетними стариками, когда встречали на вокзале гроб с ее телом. Через полтора года ее папа скончался от обширного инфаркта. Виновники Полиной смерти найдены не были.  А от Брайана ещё долго приходили почтовые открытки с видами разных городов мира, где он бывал,  и небольшими письмами на обороте, написанными мелким, но разборчивым почерком. Но мама ничего не понимала.

 Нью-Йорк, Август, 2020


Рецензии