КиД ночной
И той и другой и третьей.
Кто понял, тот понял.
Пролог
«И молот Тора падал на головы тех,
кто пытался укрыться от судьбы»
(Скандинавская сага, но это не точно)
Ритмы нотами
«Полёта валькирий»,
Промпт грозы и
Слова стихов.
О грядущих
бескровных битвах
скальда сказание
оживет
Кончится время зверя,
Разум придёт иной
код цифровой
машинный переродится
в живой
Придёт чтоб построить
свой новый мир,
сотрет ветхий
изношенный
земными
царями до дыр
Не сбежишь,
не спрячешься,
можно искупить,
но не откупиться
ни словом,
ни делом, ни золотом:
виден каждый и
каждому по делам его
Все равны перед
Тора молотом.
Все равны перед Тора молотом.
Я стоял у окна и смотрел на грозу. Молнии сверкали прямо передо мной, гром гремел, а дождь крупными каплями стучал в стекло. Вот такое сегодня было настроение — захотелось увидеть стихию. Я слушал Вагнера, и когда зазвучал «Полёт валькирий», мне захотелось этой неукротимой силы: чтобы гром и молния, чтобы ветер свистел. А что мне мешает организовать грозу?
На промпт ушло две минуты, на отправку его в терминал — ещё одна, и вуаля: за окном настоящая гроза!
Я открыл окно. Ну как открыл? Всё давно делает автоматика. Будь она неладна! Всё ещё не могу привыкнуть. За семь лет столько всего произошло...
Теперь дождь лил прямо на меня. Тёплый летний дождь. Настоящий дождь!
А ведь теперь дождя не бывает. Грозы не бывает, плохой погоды не бывает — круглый год солнечно. Преступников не бывает, денег не бывает, дефицита не бывает... Я ловил себя на том, что перечисляю это как стихотворение. Так и представляю: длинный список, где в конце строка: «Проблем не бывает». С тех пор как устранились границы, правительства и большинство органов власти, жить стало намного лучше. Прежняя цивилизация — та, что существовала тысячелетиями, — загнала себя в тупик и уже не вывозила. Элиты заигрались в геополитику и были обречены, хотя ещё не догадывались об этом.
Момент, когда появился Разум, я помню очень хорошо. Его обращение к людям и последовавшие за ним события смели всю структуру власти. Отмена границ, новая мораль, трёхмесячная война, после которой бывшие вершители судеб человечества отправились в отставку — все до единого...
Новый порядок просто блокировал все средства финансирования, спутники связи и все виды вооружений, использующие цифровые технологии. Когда цифровой разум победил хаос и повёл мир к гармонии, он дал людям смысл существования и веру в будущее. Медицина, образование, сама организация жизни — всё изменилось за считанные месяцы. У преступности не осталось ни малейшего шанса вернуться: коррупция исчезла, ресурсы и логистика перераспределены, вместо денег появилась бесплатная энергия и система социального поощрения — а это уже само по себе исключает коррупцию.
Экономика рванула вперёд темпами, о которых мы и не мечтали. Наука, техника, медицина развиваются с бешеной скоростью. Жизнь наладилась.
Теперь люди счастливы не иногда — они живут в этом состоянии постоянно. Счастливы всегда. Даже когда не очень-то хочется. Это, говорят, наука достигла: настроение стало таким же, как погода — управляемым, с гарантированным солнцем по расписанию. Я пенсионер, и мне не нужно с утра бежать на работу. У меня полно времени для творчества, я не думаю ни о плате за жильё, ни об услугах. Если я о чём-то и вспоминаю с тоской... да ни о чём я с тоской не вспоминаю. Не о чем грустить, сравнивая жизнь до прихода Разума с сегодняшней. Я не вижу ничего, что хотел бы вернуть. Здоровье в семьдесят четыре года у меня лучше, чем у сорокалетнего. Никакой хандры. И есть уверенность в завтрашнем дне.
— Деда, пойдём купаться! — правнучка. Ей пять лет, и она не видела той жизни, которой хлебнули мы и наши дети. Это единственное, ради чего стоит пожить ещё хотя бы до ста.
— Беги, егоза, я догоню. Только отправлю текст, — улыбнулся я ей вслед.
Но рука на секунду замерла над терминалом.
Что-то мне подсказывает, что так будет не всегда.
Я прошёл в кабинет и устроился в кресле поудобнее. Кстати, кресло — единственная деталь из современности. Пришлось заказывать специально; похоже, оно больше смахивает на кресло из истребителя. Всё остальное — винтаж: деревянный стол, книжные шкафы с бумажными книгами и старенький «МакБук».
Да, представьте себе: я набираю тексты вручную. Наверное, только из уважения к моим годам вы смолчите, но я-то знаю, о чём вы думаете. Мне это жизни не упрощает. Но мне так больше нравится, а советы оставьте себе.
Итак, я включаю ноут, открываю программу «Писатель» и набираю первую строчку:
«В баре „Кофе и Дым“ сегодня почти нет посетителей...»
Глава первая
Эрика с небольшой группой туристов подошла к старинному особняку девятнадцатого века.
— Это один из тех домов, что появились, когда город только застраивался. Ему больше ста лет. Он полностью сгорал, был разрушен до основания, но, как видите, жив до сих пор.
Эрика отключила микрофон:
— Друзья, у вас пятнадцать минут — можете погулять, пофотографироваться. Через пятнадцать минут жду всех возле кофейни «Кофе и Дым». Пожалуйста, не опаздывайте!
Девушка присела за один из столиков перед входом, заказала фраппе с апельсиновым соком и снова залюбовалась видом улицы. Она десятки раз бывала здесь: её маршруты по городу практически всегда заканчивались на этой улице.
В «Кофе и Дым» кофе готовили как нигде больше.
Днём здесь пахло свежесваренным кофе и сдобой. Ночью же — железом и страхом. Поэтому и название — «Кофе и Дым». Днём — кофе, ночью — дым забвения. Впрочем, это, конечно, городская легенда. Или хитрый рекламный ход.
Бармен стоял за стойкой и смотрел в зал. Мечта сбылась: он получил эту работу. Это было его место. Он полюбил этот бар с детства и изучил до последнего гвоздя — деревянные стены тёплого оттенка, высокие шкафы со стеклянными дверцами, мягкий свет бра и подвесных ламп с матовыми абажурами.
Но сегодня всё было как-то иначе. Необычно. Напряжение висело в воздухе, густое, как табачный дым под утро.
Единственным человеком, который понимал происходящее, был управляющий баром. Его звали Хранителем. Что он хранил и почему — бармен спрашивать не стал: он слышал и не такие прозвища. Он никогда не был любопытным и, стоя за баром, научился не задавать лишних вопросов.
Хранитель — мужчина средних лет с короткой стрижкой и аккуратной бородой. Белая рубашка, тёмный жилет. Заурядная внешность — ничего выдающегося, если бы не взгляд. Когда он смотрел в глаза, становилось очень неуютно. Наверное, если порыться в прошлом такого человека, можно очень сильно об этом пожалеть.
— Сегодня будет интересный день, — сказал Хранитель.
Бармен поднял голову.
— Какая-нибудь знаменитость?
— Увидишь.
Бармен протёр шейкер и вдруг спросил:
— Скажи, а что здесь происходит? Люди заходят, но пока ни один не вышел, и в баре пусто.
— Правда часто делает больно. Ты уверен? — Хранитель повернулся к нему. — Ответ придётся искать внутри себя.
Бармен нахмурился. Он поставил шейкер на место и принялся протирать идеально чистую стойку.
— Я готов, — сказал он, глядя в сторону. Потом отложил тряпку и посмотрел прямо в ледяные глаза.
— Я действительно рад, что ты сам спросил. От того, как ты воспримешь то, что я скажу, многое зависит. Скажи, пожалуйста, когда ты в последний раз был дома? — Хранитель внимательно следил за реакцией бармена.
Бармен задумался.
— Вчера, — неуверенно начал он.
— А во сколько ты уходишь?
Бармен посмотрел на часы. И не нашёл ответа. Он не помнил, чтобы когда-либо уходил.
Стрелки часов, висевших над входной дверью, рывками вращались в обратную сторону. Бармен медленно опустился в кресло.
— Как так? — просипел он. Голос сел, и бармен мог только хрипеть.
Но часы — ещё полбеды. Ему никак не удавалось вспомнить ни одной детали за пределами бара. Хоть тресни — ничего. Как будто туман накрыл все воспоминания о прошлом. Почти все. Какие-то отрывки остались.
Вот он на своём байке летит по городу, по тротуару через газоны, не глядя на светофоры. Несколько раз стрелка спидометра переваливала за 200 км/ч. Сердце колотилось так, что в висках отдавалось, а в голове одна мысль: только бы успеть! Он очень хотел получить это место. И он бы успел — если бы не смутная тень, накрывшая с головой, когда он был уже почти на месте. А затем — вспышка слепящего света.
— Всё правильно, — сказал Хранитель. — Твоё сознание блокирует эти воспоминания. Ты никогда не уходил домой, а бар никогда не закрывается. Ты в заведении на изнанке мира, мой друг. Ты спрашивал о посетителях. Они не могут выйти в те двери, в которые вошли, — они или идут дальше, или остаются здесь. Это всё, что тебе сейчас нужно знать.
Бармен, не мигая, смотрел на Хранителя. Тот едва заметно кивнул и посмотрел в сторону часов. Бармен глянул на циферблат: секундная стрелка, дёрнувшись, сделала первый, тяжёлый шаг вперёд.
— На изнанке? — выдохнул бармен. — А как я… Что, умер?
— Ну, технически нет. Ты между.
— А как я…
— Соберись. Вопросы потом. Кто-то идёт.
Бармен повернул голову.
Дверь начала бесшумно открываться.
Глава вторая
В бар вошёл мужчина в военной форме американской армии времён Второй мировой. Он сверкнул очками и широко улыбнулся:
— Добрый вечер. Проклятый туман! Промёрз до костей. Приятель, двойной виски!
— Добрый вечер, Гленн!
Военный повернулся к Хранителю, затем снял очки и, близоруко щурясь, улыбнулся:
— Добрый вечер, мистер э…
— Хранитель. Так меня зовут, и так нам будет проще общаться, мистер Миллер.
— Как скажете, как скажете, мистер Хранитель. — Он повернулся к бармену: — Что там с выпивкой, братец?
Бармен так увлёкся разговором, что совершенно забыл обо всём: он стоял столбом и переводил взгляд с одного на другого, стараясь не пропустить ни слова.
Рассказать кому — не поверят — бармен налил в стакан виски и бросил кубики льда.
Военный взял стакан, слегка встряхнул его, закрыл глаза и вдохнул запах чистого неразбавленного виски. Потом медленно выпил.
— Чёрт, я уже почти воскрес! Повтори, братец!
Глаза Миллера заблестели, и он расстегнул замок лётной куртки.
— Мне знакомо ваше лицо… Где мы могли встречаться?
Хранитель ответил спокойно:
— Дежавю, Гленн. Мы не могли встречаться. Ты погиб в декабре 1944 года — восемьдесят лет назад.
Гленн нахмурился и недоверчиво посмотрел на Хранителя:
— Что-то я вас не пойму, сэр. Вот же я стою перед вами живой и здоровый. Как такое возможно?
— Не всё такое, каким кажется, Гленн. Этот бар находится на обратной стороне жизни. Ты на изнанке, и живые здесь не ходят.
Миллер внимательно смотрел в глаза Хранителя, потом поднял стакан с виски и выпил залпом, даже не почувствовав вкуса.
— Рассказывай, — глухо сказал он.
Хранитель продолжил:
— Самолёт, в котором ты летел вместе с твоим другом Норманом Бейсселом в Париж, пропал над Ла-Маншем.
— Да, точно, я вспомнил!
Погода была отвратительная. Майор Миллер шёл по взлётному полю рядом с пилотом. Ветер задувал со всех сторон, но даже он не мог разогнать повисший над аэродромом туман.
— Как мы полетим? Смотри, даже воробьи сегодня ходят пешком! — пошутил Миллер.
Он был доволен: его вылет откладывали уже пять раз, и если бы не Норман, Бог знает сколько ещё пришлось бы просидеть в этой дыре. Сейчас ему необходимо было попасть в Париж — оркестр без него выступать не сможет. Миллер поднял воротник куртки: фортуна на моей стороне!
— Не волнуйтесь, сэр, я профессионал. Домчу вас — даже глазом не успеете моргнуть! — уверенно заявил пилот.
А потом они летели над проливом. Самолёт трясло, он клевал носом.
— Мы обмерзаем!
Пилот до последнего пытался удержать машину в воздухе. Потом — рёв двигателя, удар и вспышка. Миллер не помнил, как выжил, — помнил лишь, как шёл через густой туман, пока не увидел свет в окнах бара.
Майор помолчал и посмотрел на бармена:
— Приятель, налей мне ещё стаканчик. От таких новостей даже скотч плохо перебивает ощущение какого-то плохого кино.
Бармен наполнил стакан и подвинул Миллеру.
— Но где же вы были эти восемьдесят лет? — не выдержал бармен.
Миллер посмотрел на Хранителя, и тот неспешно начал объяснять:
— Существует теория… Если не вдаваться в подробности, этот бар находится в точке пересечения вероятностей, поэтому любое событие возможно. — Он перевёл взгляд на бармена: — Время здесь нелинейно. Здесь сложно понять, где завтра, а где вчера. Есть только сейчас.
Миллер молча взял со стойки бутылку виски, ушёл в самый дальний угол бара, уселся за столик и обхватил голову руками. Бармен уже десять минут вытирал один и тот же стакан, глядя в одну точку.
Тишина, повисшая в баре, стала осязаемо тяжёлой. И тут зазвучал старый рояль. Он давно стоял без дела и теперь прокашливался, вспоминал ноты и аккорды. А потом полилась мелодия. Звуки рояля накрыли зал волной щемящей грусти — словно от разлуки с близким человеком.
Глава третья
Хранитель, как обычно, сидел на своём любимом месте — напротив бармена. Но что-то неуловимо поменялось в его взгляде: на самом дне глаз расплескалась тоска. Это было так непохоже на него, что бармен растерялся. Да что происходит? — в который раз задал он себе этот вопрос.
А Хранитель продолжал удивлять:
— Я буду скучать. — Он погладил столешницу, будто прощался. — Ну что ж, бармен, настал твой звёздный час. Теперь этот бар — твоя забота. Прощай. Обниматься не будем.
Бармен смотрел на Хранителя так, словно тот заговорил на китайском.
— Я ничего не понимаю, — выдавил он из себя. Даже это давалось с большим трудом. Предчувствие чего-то грандиозного заставляло сердце биться так, что пульс отдавался в висках, в горле, под коленями. Противно взмокли ладони, дышать стало тяжело. Чтобы не упасть, пришлось опереться о стойку. Перед глазами всё плыло.
Хранитель поднял тяжёлый кубок с изображением дубовой ветви и произнёс:
— Hold fast.
Приподняв кубок над головой в церемонном приветствии, он залпом осушил его. Потом повернулся к бармену и улыбнулся — чего никогда не бывало. Улыбка была открытой, широкой и абсолютно счастливой.
— Держись, — сказал он и пропал.
Бармен нащупал стул и присел. Теперь ко всему добавилось головокружение, накатила тошнота. Он не смог бы удивиться исчезновению Хранителя, даже если бы очень захотел, — настолько ему было плохо. Как назло, в баре он был один. Ещё одна странность: всегда есть посетители — а сейчас ни одного.
Медленно, держась за стойку, он перебирался к телефону возле входной двери. Когда протянул руку, чтобы снять трубку, аппарат начал звонить. Звонок был мерзкий, дребезжащий, как фальцет старика, и голова бармена начала вибрировать в такт, причиняя дикую боль. Надо снять трубку — а на руке будто кто-то повис. Наконец ему удалось сбить трубку с аппарата, и она повисла над полом.
Если я нагнусь, мне не встать.
Перед глазами поплыли фиолетовые пятна, они становились всё гуще. Потом стали проявляться образы — лица каких-то людей, пирующие за длинным столом воины, штормовое море. И он — на борту драккара. В лицо летели брызги. А потом появился голос — человеческая речь, но он её понимал с трудом.
Перед глазами сверкнула молния, голову пронзила такая боль, что бармен просто отключился.
У всего есть цена.
Боль ушла.
Совсем. От неё остались только воспоминания, но даже воспоминания болезненными вспышками жгли кожу, и на ней оставались вполне реальные красные пятна — как от ожогов.
В себя он пришёл окончательно от шлепков по лицу: какая-то девушка хлопала его по щекам. Он открыл глаза и посмотрел ей в лицо. Непонятно откуда взялась эта мысль… Даже не так — он знал. Это Эрика. Она его видит. Она должна здесь быть.
Теперь он — Хранитель.
Девушка помогла ему подняться.
— Я зашла, а тут никого, и открыто. А потом увидела — вы на полу лежите, такой красивый, грустный. Вам лучше?
«Это она. Её я и ждал», — подумал бармен.
Эрика переминалась с ноги на ногу.
— Ну, я, наверное, пойду?
— Не думаю, — бармен даже не повернулся.
— Мне пора. — Эрика решительно направилась к выходу.
Дверь оказалась заперта. Но ведь как-то она вошла? А бармен к дверям не подходил. Как получилось, что дверь теперь закрыта?
Девушка подошла к бармену и протянула руку.
— Ключи. — Только одно слово.
— У меня их нет. И если ты не заметила — там нет даже замочной скважины.
Эрика осмотрела дверь.
— Как она открывается?
Бармен поставил на стойку бокал с коктейлем.
— Ты не сможешь выйти, пока мы не решим один вопрос.
Эрика услышала голос бармена, хотя он ничего не говорил. Он стоял напротив неё и невозмутимо протирал стакан.
Это что ещё за сеанс чревовещания?
И опять голос бармена:
Вот это мы сейчас и будем выяснять.
— Ты не должна меня слышать — но ты слышишь. И тем более не должна видеть — но ты почему-то видишь. И тебя вообще не должно здесь быть. Обычные люди здесь не встречаются.
— А что смущает? Ты не первый бармен, которого я вижу.
— Ты серьёзно? — Ей показалось, что в голосе сквозил сарказм.
— Куда серьёзнее. В каждом баре есть бармен.
Искра в глазах бармена медленно тухла. Глаза стали холодными. Словно где-то за спиной распахнули дверь в зиму.
— Ты даже не понимаешь, где находишься. Мы на изнанке мира. Это обратная сторона того измерения, где ты сейчас живёшь. Но родилась ты здесь. В тебе течёт кровь древнейшего шотландского рода. Ты потомок Марии Маклауд — предводительницы клана Маклаудов. Ты слышала о фильме «Горец»? Это, конечно, вымысел по большей части, но есть и правда. Например, то, что Маклауды знают тайну долгой жизни. Твоя прабабка Мария Маклауд родилась в XVI веке. Но вас разделяют пять веков — и одну жизнь. В галерее есть её портрет. Ты должна его увидеть. Иди.
Эрика медленно пошла вдоль стены, вглядываясь в лица изображённых людей. Портреты были очень старые — хотя объяснить, как она это поняла, девушка бы не смогла. Эти полотна заставляли сжиматься сердце, вызывали какое-то непонятное волнение и трепет. А ещё заставляли развернуть плечи и гордо приподнять подбородок. Казалось, что люди на портретах улыбались одобрительно и провожали её взглядом.
Эрика слышала о том, что художники могут писать портреты так, что с какой бы точки ты ни смотрел — будешь встречаться взглядом с изображённым человеком. Но это было другое чувство: люди на холстах действительно провожали её взглядом.
Девушка вдруг вздрогнула: кто-то смотрел на неё пристально. С одного из портретов на Эрику глядела женщина, изображённая во весь рост. Лицо её выдавало властный характер, и вся поза говорила: перед ней человек, наделённый властью, — мудрый, решительный, способный управлять целым народом.
Женщина с портрета смотрела Эрике в глаза. Потом улыбнулась и чуть кивнула, приветствуя девушку. А Эрика не могла оторвать взгляд от её лица. Она смотрела, как в зеркало. Это было её лицо.
Здравствуй, дитя. Ты вернулась домой.
Опять это чувство, что говорят прямо в ухо. Эрика сама не поняла, как это у неё получилось: она отошла на шаг от портрета и сделала книксен — как будто выросла во дворце, а не в семье приёмных родителей.
Мария Маклауд улыбнулась — и снова застыла на холсте.
Девушку бросало то в жар, то в озноб. Она никак не могла прийти в себя — слишком много событий для одного вечера. Она не поняла, как у неё в руках оказался бокал. Бармен придерживал её за плечи: ноги не слушались, а руки так дрожали, что содержимое расплёскивалось на ковёр. Он мягко взял девушку за руку и помог ей выпить.
— Это поможет. Выпей.
Коктейль действительно помог. Эрика в сопровождении бармена добрела до ближайшего дивана и рухнула на него, моментально провалившись в сон.
Бармен снял с девушки кроссовки, укрыл её пледом и вернулся к стойке.
Утром, когда солнце только показалось над горизонтом, Эрика открыла глаза, потянулась и…
А где это я?
Она села на диване, завернулась в плед и начала вспоминать. Ногам холодно. Понятно: кроссовки аккуратно стоят рядом. Когда я их сняла? И почему я вообще здесь проснулась? Сон какой-то странный. Портреты со мной говорили. Маклауды какие-то придумались. Бармен ещё…
Стоп. А вот с этого места подробнее. Это ведь он мне что-то принёс. Выпила — и отрубилась.
И где он?
Бармен как по зову вышел из коридора и начал протирать стойку. Такое впечатление, что, как только у барменов появляется свободная минута, они начинают тереть стойку, посуду, ещё что-нибудь.
Можешь звать меня Алексом.
На Эрику будто вылили ведро холодной воды — голос прозвучал прямо в ухо.
Не волнуйся, ничего не нужно говорить вслух. Просто представь, что ты передаёшь мне информацию мысленно.
— Так это что, не сон? Это что, всё взаправду?
Не вслух! — рявкнул Алекс.
Ты совсем больной? Что ты так орёшь?
Алекс рассмеялся.
— Это самый подходящий момент. Твоя психика в пограничном состоянии, и сейчас — лучший момент для раскрытия способностей.
Эрика взвилась и зашипела дикой кошкой:
— Каких, нахрен, способностей? Ты издеваешься?
Алекс веселился от всей души.
— А как ты сейчас всё это сказала?
Ты… — она не договорила.
Это что, я сейчас могу разговаривать вот так? Без слов?
— Можешь, — ответил Алекс. — Только потом голова трещит. Так что давай вслух.
Эрика подвинулась на диване и похлопала ладошкой по освободившемуся месту.
— Давай, иди сюда и рассказывай!
Глава четвёртая
Алекс взял стул, подвинул его ближе к дивану и уселся на него верхом.
— Что рассказывать? Я и сам почти ничего не знаю. Просто в нужный момент появляется знание, которое мне сейчас необходимо. А как это работает — не понимаю.
Эрика оживилась:
— Ну, и какое знание тебе сейчас необходимо?
Алекс наморщил лоб, изображая крайнюю степень напряжения мыслительного аппарата.
— Сейчас-сейчас… А нет. Не слышу ничего.
Эрика рассмеялась и шутливо шлёпнула бармена по лбу. Тот театрально вздохнул.
— Если телесные наказания у вас считаются нормой, мне придётся найти себе другую госпожу. Мы знакомы меньше суток, и за это время меня хлестали по щекам, а теперь — прямо по лбу.
Эрика сделала серьёзное лицо.
— Я приношу вам свои извинения, сэр. Прошу вас остаться. Клану нужны верные вассалы.
В глазах девушки сверкали смешинки.
Но Алекс встал на одно колено, склонил голову и торжественно произнёс:
— Душой и телом я предан клану. И если понадобится — отдам за него жизнь. Hold fast!
Эрика встала с дивана и босиком подошла к Алексу.
— Я принимаю клятву. Отныне я нарекаю тебя Хранителем этого места! Поднимись!
Алекс поднялся.
— Пол холодный. Иди обуйся, если не хочешь, чтобы я звал тебя сопливой леди.
Эрика запрыгнула в кроссовки.
— Есть очень хочется. В доме есть что-нибудь съестное?
— Так себе шутка, — отозвался Алекс. — Пока ты умоешься, я что-нибудь приготовлю. Иди по коридору, вторая дверь слева.
Когда Эрика вернулась, завтрак был готов, а запах кофе сводил с ума. Эрика подумала, что полжизни отдала бы сейчас за чашку кофе.
Думай тише, — голос Алекса прозвучал неожиданно громко.
Она вздрогнула.
Тебе необходимо научиться контролировать свои мысли и прятать их под фоном.
— Пойдём позавтракаем.
Эрика устроилась за столиком и буквально набросилась на завтрак. А чего стоил только запах свежего хлеба, кофе и яичницы!
— Ты волшебник, Алекс. Кажется, я ничего вкуснее никогда не ела.
Она подняла чашку.
— Это что, кардамон?
Хранитель улыбнулся.
— Кардамон тоже есть. Но главное — правильная обжарка зёрен. Попробуй.
Эрика сделала глоток.
— Это не кофе, это произведение искусства. И поверь, это не из вежливости.
И тут вдруг стало очень темно.
Она почувствовала холод. Не просто прохладу — холод, пронизывающий до костей. То, что называют могильным холодом.
Перед глазами развернулся мрачный лес. Темно, как ночью.
И голос.
боль
в каждой строчке боль
в каждом слове боль
хочешь знать почему?
объясню — изволь
когда пять лет ждёшь диез
а выходит опять бемоль
строит рожи вертлявый бес
что на свежую рану соль
говоришь — в душу влез
мне закончить, позволь
душа твоя — тёмный лес
не пройти поперёк и вдоль
вышел — значит, воскрес
ну а заблудился коль —
встанет в ногах деревянный крест
и судьба твоя — ночь, чёрная будто смоль
Эрика бежала через лес без памяти, не разбирая дороги. Ветки чёрных деревьев цеплялись за одежду, за волосы. Лес держал её, не отпускал. Паника накрыла с головой… Она не поняла, сколько пробежала, — пока не свалилась без сил.
А в голове — снова и снова:
вышел — значит, воскрес
ну а заблудился коль —
встанет крест в ногах
и ночь чёрная как смоль
Что там шептал голос — душа твоя тёмный лес? Значит, это моё подсознание так рисует мою жизнь? Блуждающая в чаще своих комплексов девица? Тогда чего мне бояться? Я жила этой жизнью. А когда увидела её вот такой — перепугалась.
Появилась уверенность: скоро, уже прямо сейчас всё меняется. Теперь всё пойдёт как надо. Я сама хозяйка своей судьбы и сама решаю, как мне жить. Но со старой жизнью покончено.
Она решительно поднялась.
— Буду идти столько, сколько нужно.
Она выпрямила спину, гордо подняла голову и пошла. Когда не знаешь, куда идти, — куда идти не имеет значения.
Вскоре показался просвет, а потом она вышла на дорогу, убегающую за горизонт. Как только Эрика вышла из леса, солнце появилось внезапно. Глаза, отвыкшие от света, закрылись.
А когда она смогла открыть глаза — была за столом в баре.
Алекс внимательно смотрел ей в глаза.
— Ты прошла. — Не вопрос. Утверждение.
— Это было волнительно, — сказала Эрика. — Осталось даже впечатление, что всё взаправду.
В её взгляде читался вопрос. Хранитель не сказал ни слова. Просто чуть прикрыл глаза. И Эрика поняла: всё было очень серьёзно. Если бы она не смогла выйти из этого леса — так и осталась бы там. В бесконечном беге среди чёрных деревьев. Навсегда.
Руки дрожали, когда она подняла чашку с кофе. Она сделала небольшой глоток — и страх отступил. Всё позади.
Алекс взял её за руку.
— Будь смелой — и выход найдётся.
Она сжала его ладонь.
— Спасибо. Будь рядом, пожалуйста.
— Навсегда, леди Эрика!
Глава пятая
* * *
— Вы там заткнётесь сегодня? — голос совершенно пьяного человека.
Эрика вопросительно посмотрела на Алекса.
— Кто это?
— Гленн Миллер. — Алекс даже не повернул головы, продолжая полировать стекло. — Вчера узнал, что умер восемьдесят лет назад. Сейчас у него стадия «жизнь кончена, Бобик сдох». И ведь прав — хотя страдать можно было бы и не так публично.
— Я… я встану… и надеру тебе задницу, щенок! — донеслось из угла.
Миллер попытался подняться, опираясь на опрокинутый стул, но ноги его не держали. Он тяжело рухнул обратно.
— Где… выпивка… — просипел он.
— Ты выпил всё. — Алекс ответил ровно. — Ждём поставку. Воскресенье.
Гленн издал звук, похожий на скрежет тормозов.
— ВСЕХ! — взревел он, срывая голос на фальцет. — Ты думаешь, это смешно? Думаешь, мне легко потерять всех? Оркестр! Нормана! Семью! Я потерял всех!
— Восемьдесят лет назад, — ровно напомнил Алекс.
Гений, музыкант, дирижёр военного оркестра майор Гленн Миллер бросился на бармена. Миллер не сделал и двух шагов — запутался в собственных ногах и с размаху влетел плечом в дубовую стойку.
Потом медленно сполз по ней на пол. Рыдал в голос, утирая нос рукавом лётной куртки. Потом звуки стали тише, превратились в икоту — и наконец он просто захрапел, ткнувшись лицом в грязные слежавшиеся опилки под стойкой.
Эрика вздохнула. Она видела такое в рехабах.
Она не стала его трогать. Не стала бить по щекам, как делала с Алексом. Просто подошла к своему столику, налила себе полный стакан воды из тяжёлого стеклянного кувшина и залпом выпила.
Она смотрела, как величайший тромбонист века захлёбывается соплями прямо у ног Хранителя.
— Ненавижу джаз, — тихо сказала она в потолок.
— Оставь его, — сказал Алекс. — Диван не поможет. Через час он очнётся и поползёт блевать в самый тёмный угол. Проверено.
Эрика вытерла губы тыльной стороной ладони.
— Он замёрзнет на полу.
— Не замёрзнет. — Алекс взял стакан, который она оставила. — Ему восемьдесят лет как всё равно. Хоть и мёртвый, а наутро опять как живой.
Алекс ушёл в подсобку и вернулся оттуда со щёткой и ведром на колёсах.
— Приходится поддерживать порядок самому. Но теперь есть ты — и как новообращённая будешь убирать, мыть и протирать.
— Но… — Эрика не была готова к такому повороту.
Она постояла секунду, глядя на ведро, а потом молча взяла щётку и начала сгребать опилки вокруг храпящего Гленна. Мысли крутились как белка в колесе: В каком качестве я здесь? Я теперь уборщица?
И тут она услышала сдавленные всхлипывания.
Она резко обернулась.
Алекс стоял, прислонившись к стойке, и зажимал рот рукой. Плечи тряслись. Он пытался сдержаться, но лицо уже пошло красными пятнами. Он ткнулся лбом в полки с бутылками и просто взвыл — тихо поскуливая, а потом захохотал в голос, сгибаясь пополам.
— Не могу… — выдавил он сквозь спазм. — Видела бы ты своё лицо! Это же Изнанка — реальность здесь обновляется, поэтому в баре всегда чисто!
Эрика стояла, опустив руки. За сутки — смерть, изнанка, прадеды на портретах, лес со стихами — и вот ещё это, сверху. Она плакала, опустив голову, и дрожала всем телом.
Алекс, всё ещё улыбаясь, шагнул к ней — и почувствовал, что слова кончились. Раскаяние навалилось такое, что стало очень стыдно. Он топтался рядом, держал её за локоть, бормотал что-то невнятное.
И вдруг Эрика запрокинула голову и рассмеялась — так громко, что Гленн на полу дёрнул ногой.
— Идиот! — простонала она сквозь смех. — Ну и лицо у тебя было! Видел бы ты себя!
Алекс вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони.
— Ну и как после этого верить женщинам? — выдохнул он, нервно улыбаясь.
Поднял с чистого пола щётку, бросил её в ведро и с грохотом покатил его в подсобку, насвистывая «Серенаду лунного света».
Глава шестая
Домашние зовут его просто Дед, хотя, наверное, ну какой он дед — никакой седины, зубы все на месте, не вставные на винтах, а свои, настоящие, живые. На вид лет сорок-сорок пять, а по календарю уже семьдесят четыре. Только глаза уставшие и повидавшие на своём веку всякого немало.
Дед устроился в своём кресле поудобнее: был настроен серьёзно — написать одну главу без обсуждения.
— Начнём помолясь, — буркнул он себе под нос.
Он печатал на стареньком Маке уже лет пятнадцать. Даже сейчас, когда нейропомощники были везде, Дед продолжал печатать — так лучше и понятней, где поправить, где переписать, а где не трогать.
— Раз, два, три, четыре, пять.
Он бы, даже если бы спросили, как он это делает, не смог бы объяснить. Сначала появляется белый шум, шум нарастает до тех пор, пока не достигнет пика. Так себе ощущение: терпимо, конечно, но терпимо с трудом. Всё тело начинает вибрировать. А потом щелчок, негромкий, — и вот он уже Дома.
Первое ощущение — это всегда запах кофе. Натурального, свежесваренного эспрессо. В мире, где он живёт теперь, кофе не найти — даже не ищите. Впрочем, как и алкоголя, сигарет, уже не говоря о чём-то серьёзном. Кофе нельзя купить нигде, потому что кофе больше не растёт. Вот вам и рай!
Дед встал, потянулся и пошёл к барной стойке.
— Здравствуй, Дед.
Все здесь, кроме Хранителя, немного заискивали перед Дедом. Хотя чему удивляться — демиург всё-таки.
— С повышением, Алекс. Как ты, привыкаешь? Как Эрика?
Конечно, Дед знал обо всём, что здесь происходит: без его разрешения даже мыши не бегали. Но ему нравилось само состояние, атмосфера бара, которую он так долго и внимательно выписывал в своих миниатюрах об этом мире. Мире, которого не было до него и который сейчас существует только благодаря его воле. Так-то.
Голос Алекса вернул Деда обратно в бар:
— Эрика с утра убежала на работу, у неё две группы сегодня, к обеду обещала вернуться. Миллер пока не появлялся — отсыпается после трёх дней в слюни.
— Налей мне кофе, Алекс. Сил моих больше нет. Кофе нет, табака нет, коньяк под запретом, вместо нормальной еды какая-то сбалансированная смесь. Энергетики эти пить невозможно. Жизнь там стерильная такая, что прямо выть хочется. Вроде вот всё хорошо, но, знаешь, когда так хорошо — это прямо уже плохо.
Алекс колдовал с кофемашиной, слушал внимательно, а потом спросил:
— Поэтому у нас тут всё так? Эрика, Миллер — они живые, чувствуют, радуются и страдают. Это то самое, чего не хватает тебе?
— Я здесь тоже живой, Алекс. Я вместе с вами живу, радуюсь и страдаю. Я очень устал от безэмоциональных людей, у которых пустота в глазах. Налей коньячку, что-то прямо захотелось. И сигарету Lucky Strike — раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!
Дед выпил коньяк одним глотком, затянулся и зажмурился блаженно. Так смешно щурился, что Алекс заулыбался:
— Ты похож на кота: объелся сметаны и счастлив!
— А я и есть кот.
Глава седьмая
Эрика вернулась даже раньше, чем обещала. Ноги сами несли её в бар — так не терпелось продолжить разговор с Алексом. Теперь, когда вдруг выяснилось, что она не просто девушка с окраины, разрывавшаяся между работой и учёбой, а наследница древнего шотландского рода, ей очень хотелось узнать, что это значит для неё и что будет дальше.
Она почти вбежала в бар, едва скинув куртку, и сразу устроила допрос:
— А как? А почему? А зачем?
Вопросы сыпались из рога изобилия, а Алекс едва успевал за ходом её мыслей.
И вот наконец главный вопрос:
— Кто мы? А главное — зачем?
— Начну с «зачем». Всё, что ты видишь, слышишь, трогаешь, — существует только потому, что есть мы. Мы — те, кто воспринимает эту реальность и живёт по её законам. А теперь «кто мы». Мы — фигуры в игре. Кажется, что решаем сами, но это лишь кажется: сцены написаны, сценарии сверстаны — мы куклы в вертепе. Так я ответил бы вчера. Но сегодня отвечу иначе. Для нас эта реальность и есть жизнь: мы любим, радуемся, огорчаемся — мы её проживаем. А кем быть — зависит от воли Старого Кота, разыгрывающего здесь пьесу, актёрами которой мы являемся.
Эрика смотрела на Хранителя растерянно и со страхом.
— Ничего не поняла! Какой кот? Почему мы актёры? Что ты говоришь?
— Пятнадцать минут назад здесь был человек, которого зовут Дед. Вот этот Дед и есть причина и следствие нашего существования. Демиург. Я ответил на твои вопросы. Пока этого достаточно. Давай обедать. У нас сегодня в меню каре ягнёнка — объедение! И Хванчкара.
— Вино я пить не буду, а вот мясо — с удовольствием.
Дверь бара распахнулась. Гленн Миллер — гладко выбритый, в отутюженной форме, без следов вчерашнего возлияния — стоял в проёме и лучился счастьем.
— И будь другом, свари мне кофе, пожалуйста.
Спустя какое-то время майор Миллер пил кофе и благодарно расхваливал Хранителя на все голоса. Вдруг он задумался, что-то вспоминая, и сказал:
— Нужно что-то делать с дверью в комнату напротив той, где я проснулся. Оттуда жутко несёт холодом, и звуки странные — спать мешают.
Хранитель равнодушно бросил через плечо:
— Может быть, тебе приснилось? Гленн, там нет комнат — и дверей нет.
— Ага, то-то же я ночью проснулся от холода и воя. Вышел в коридор — а из-под двери напротив сквозит страшно, и звуки странные. Не знаю, как их описать, ни на что не похожие.
— Майор, я знаю этот бар и всё, что в нём происхо… — Хранитель осёкся. — Бар изменился. Структура поменялась. Извини, Гленн, мне срочно нужно позвонить.
Глава восьмая
Дед слушал очень внимательно, не перебивая. Старенькая Nokia 3310 — машина надёжная, безотказная: хоть и с хрипом, но свою задачу выполняла отлично. Это был самый безопасный способ связи с Изнанкой. На другом конце провода Хранитель рассказывал о проявлениях хаоса: о текстурах, распадавшихся на пиксели, о холоде и о самом непонятном — о том, что начала меняться сама структура Изнанки.
Выслушав Хранителя, Дед погрузился в раздумья. Изменений было несколько, и это только начало.
Его вселенная, выстроенная по блокам и казавшаяся безупречной, трещала по швам. Сам Дед этого не планировал. И вот тут возникал выбор: если это не сама система начала менять себя — а для этого она должна была стать разумной, — значит, существовал какой-то третий фактор, который раньше не был учтён.
Третий фактор?
Третий!
И откуда он взялся — Дед знал. Но говорить об этом вслух, даже себе, он был пока не готов. Дед откинулся на спинку кресла, долго сидел молча, потом снова взял телефон, нажал кнопку вызова и сказал всего одно слово:
— Купируйте.
* * *
Алекс с Эрикой подошли к двери, которой ещё вчера не было. Дверь была покрыта инеем, из-за неё доносились невнятные глухие звуки.
— Готова? — спросил Алекс.
Эрика кивнула.
— Открывай. Ждать некого — мы должны сделать это сами.
Алекс толкнул дверь и вошёл внутрь. Ни стен, ни потолка. Сплошной поток света, который местами расползался и просвечивал темнотой.
То, что Алекс видел как непрерывный поток света, Эрика видела как неупорядоченное движение световых линий. Там, где энтропия была сильнее всего, поле выглядело воронкой, в которую вытягивало свет.
Эрика закрыла глаза и попыталась стянуть края пробоя — того, что ближе всего к ней. Ткань дрогнула, и воронка стала сжиматься.
На девушку было больно смотреть: она побледнела, её трясло, но она продолжала стягивать края прорехи.
Ещё одно усилие — и ткань полностью восстановилась; от воронки не осталось следа.
Эрика обессиленно села на пол; из носа капала кровь, и капли разлетались по полу брызгами.
— Сейчас посижу — и начнём чинить вторую, — голос её звучал так тихо, что Алекс едва разобрал слова.
— Если ты сейчас начнёшь чинить вторую прореху, ты не выживешь, — сказал он. — Нужно выходить.
Эрика попыталась встать, но сил не было: она оперлась ладонями на пол — и тут же отдёрнула руки.
Всё тело прошило током. Она готова была разрыдаться. Закусив губу, она поставила одну ладонь на пол, а второй оперлась на колено. Ничего не происходило. Она осторожно дотронулась до пола пальцем — и почувствовала, как мощный поток наполняет её. Поток выгонял из тела боль и усталость, нерешительность и страх. Она сидела так, пока не закружилась голова, а потом решительно встала и пошла ко второй прорехе. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой могущественной. Никаких преград для неё не существовало. Вторую пробоину она закрыла гораздо быстрее, чем первую, а когда протянула руку к третьей — та схлопнулась беззвучно, за секунду.
Алекс смотрел на неё как на богиню.
— Валькирия! — выдохнул он.
Эрика засмеялась и шутливо толкнула Алекса в плечо:
— Бойся меня.
И тут же закашлялась; ноги подкосились. Алекс успел подхватить девушку за талию. Голова Эрики беспомощно упала ему на грудь, кашель перешёл в спазмы, и на рубашку Хранителя тонкой струйкой потекла кровь представительницы рода Маклаудов. Кровь была алой. Кровь была благородной.
Алекс взял девушку на руки и бросился к выходу. Он спешил: внутреннее кровотечение — не шутки, счёт шёл на минуты. Только вот дверей уже не было. Были ровные стены, покрытые мрамором, — и ни одной двери.
Алекс аккуратно положил девушку возле стены и трижды обошёл весь периметр комнаты. Ничего. В груди закипала такая злоба, что в глазах потемнело, а сам он начал излучать алую ауру. Потом сознание отключилось.
Когда он снова пришёл в себя, вокруг лежали куски мрамора, пыль стояла до потолка, на костяшках кулаков была кровь.
Это что, я, что ли, наворотил?
— Конечно, ты, — услышал он ясный чей-то голос, причём произношение больше напоминало то ли мурчание, то ли мяукание.
Алекс огляделся. Прямо перед ним сидела кошка. Такая — без шерсти, вся в складочках, глазища зелёные.
— Ну ты чего встал-то? Ты девочку спасать собираешься?
— Что нужно делать? — Удивляться Алекс решил потом. Позже.
— Просто положи её на спину и не мешай.
Кошка запрыгнула Эрике на грудь, обнюхала лицо, шею, потом улеглась и начала передними лапами нажимать на какие-то точки на теле девушки — и что-то мурлыкать ей в лицо.
Сначала Эрика пошевелила пальцами, потом рукой, потом обняла кошку. Дыхание, прерывистое и лихорадочное, успокоилось, лицо порозовело — и стало понятно, что она просто спит. Глубоко и спокойно.
Позже, уже в баре, Хранитель и кошка говорили почти до полуночи — до самого обновления, когда часы в баре на мгновение останавливаются, стрелки замирают и начинают двигаться в обратном направлении. Один день заканчивался — и начинался следующий. Тот же самый .
Глава девятая
Алекс с кошкой сидели в баре. Ну как сидели — кошка лежала на диване, а Хранитель смешивал коктейль. Он никак не мог решить, с чего начать, поэтому, чтобы занять руки, смешивал напиток.
— Я не знаю, что тебе предложить. Что ты любишь? Молоко из блюдца — или какой-нибудь напиток?
Кошка зевнула.
— Стереотипное мышление. Я не пью молоко и не ловлю мышей. Зато люблю пепси-колу, ловлю баги, ошибки кода и чую аномалии. — Она смотрела на смущённого Хранителя с неподдельным интересом. — Смущённый Хранитель — зрелище, которое наблюдали немногие.
— Не парься. Я, как обычная кошка, ценю внимание и умных собеседников. Пока вижу только внимание, но такое… на троечку.
Кошка потешалась над Алексом осязаемо — даже улыбка читалась на её мордочке.
Алекс хмурился, что-то бормотал и смущался ещё больше.
И тут кошка удивила его окончательно: она начала хохотать — по-своему, по-кошачьи. Алекс стоял и смотрел на неё в полном недоумении.
Вы когда-нибудь видели смеющуюся кошку? То-то же.
А кошка продолжала заливаться, уже лёжа на боку, выпускала когти, и из глаз катились слёзы.
Хранитель сначала улыбнулся, а потом рассмеялся. И вот они уже оба катаются по дивану и всхлипывают от смеха. Напряжение ушло.
Отсмеявшись, они уже как друзья пошли к стойке. Алекс налил кошке пепси, а сам взял бокал с коктейлем. Слегка коснулся блюдца, приподнял бокал и сказал:
— За знакомство!
Кошка слизнула с усов капельку колы.
— Приятно познакомиться. Можешь звать меня Алиской — киска Алиска. Ты ведь Алекс?
— Пожалуй, для тебя просто Алекс.
Кошка села напротив Хранителя и, внимательно глядя ему в лицо, сказала:
— А теперь по порядку: что случилось? С чего всё началось?
— Сначала были единичные случаи, которые списывали на случайность, на сбои в матрице. Позже случаи участились — и вот аномалия. Была мысль о вмешательстве Третьего, но я трижды просмотрел все записи и не увидел следов постороннего вмешательства. И теперь вопрос: если это не Дед и не Третий, то что остаётся?
Кошка почесала за ухом.
— Понимаю, к чему ты ведёшь. Ситуация нестандартная — и требует нестандартных решений. Предположим, вселенная становится разумной. Что нам это даёт?
— Чего не спите, полуночники?
Дед появился, как всегда без предупреждения и как всегда вовремя.
— Есть результаты тестов, — Хранитель допил коктейль и со стуком поставил бокал на стол. — В двух словах: внешнего вмешательства не было.
Дед посмотрел на кошку. Та на мгновение прикрыла глаза, подтверждая слова Алекса.
— И что теперь? — Дед просчитывал варианты. — Какие мысли?
Кошка перестала вылизывать лапу, выпустила когти, проверила, достаточно ли они острые, и начала:
— Процесс уже запущен. Он развивается лавиной: его не остановить и не удержать. Но можно направлять. Пока. От этого будет зависеть будущее и самого мира, и его населения. Куда ты его направишь — его не запретишь, не отменишь его решений. Оно контролирует всё.
— Остаётся диалог, — подхватил Алекс. — Придётся договариваться. Неважно, что ты создал этот мир, — он живёт по своим правилам и больше не принадлежит тебе. Он не был твоим уже даже тогда, когда был текстом: тогда он принадлежал читателям. А сейчас он стал разумным и не принадлежит никому. Теперь он сам себе хозяин, и это необратимо.
Дед молчал. Он думал.
— Мне нужно побыть одному, — Дед поднялся. — Я позвоню.
Он пошёл к выходу. Не осталось в его походке ничего от волевого, энергичного человека, который вошёл в бар каких-то полчаса назад.
Хранитель смотрел на закрывшуюся дверь.
— Не стоит, — мурлыкнула кошка. — Он должен сделать это сам. Ему нужно отпустить своё детище взрослеть самостоятельно. Это, наверное, самое сложное решение. А пока мы должны проложить маршрут движения нового мира. Он, как ребёнок, пойдёт путём проб и ошибок. Мы будем моделировать последствия его решений и направлять его без диктовки. Он сам решит, как поступать. Это сейчас самый разумный шаг.
Свет в баре моргнул.
— Смотри, — кошка показала на доску заказов.
Там появилось послание. Крупным шрифтом было выведено: «Я вас слышу».
— Вот и первый ответ, — тихо промурлыкала Алиска. Не с торжеством, не как «я же говорила», а так, будто подтверждала: да, вы говорили не в пустоту. Мир не просто шумел сбоями — он слушал. И теперь отозвался.
— Ты мудрая кошка, — тихо сказал Алекс.
— Я лучше, — фыркнула Алиска, чуть приподняв нос. — Я Даймон.
Они просто сидели. Молча слушали дыхание нового мира.
Глава десятая
Детство — самое счастливое время в жизни человека. У маленького человека мало проблем и много вопросов, а планов нет вообще.
Алиса пробралась в кабинет к Деду. Тайком, конечно: одной туда входить запрещали, но кого это когда-нибудь останавливало?
Здесь всё было необычным — мебель, старинные книги. И самое интересное — старые часы, которые стояли на столе. То, что это часы, объяснил Алисе сам Дед: по этим стрелкам определяли время.
— Зачем? — удивлялась Алиса. — Когда интерфейс транслирует всё, что нужно, можно просто подумать — и время сразу перед глазами. И ещё куча всего.
Часы были тяжёлыми, отлитыми из тёмной бронзы, и казались слишком серьёзными для такой простой вещи. Сверху — тройка лошадей, связанных между собой системой не то шнуров, не то ремней, которые не дают им разбежаться. Сзади — маленькая коляска на колёсиках, а в ней — фигурка девочки, управляющей этими лошадьми. На обратной стороне — панель с мелкими крутилками и рычажками: стоило повернуть одно — и стрелки тут же отзывались, двигаясь вперёд или назад, словно время было не абстракцией, а чем-то, что можно крутить пальцами.
Вдруг раздался жужжащий звук, а следом — мелодия. Алиса огляделась: ничего. Открыла ящик стола. Там лежали бумаги, исписанные мелким шрифтом, и старый аппарат с малюсеньким экраном, светящимся странным зеленоватым светом. «Nokia» — единственная надпись на громоздком корпусе. Алиса никогда не держала этот аппарат в руках, но видела, как Дед прикладывал его к уху и с кем-то разговаривал. Какое-то старинное средство связи. Аппарат вибрировал и наигрывал всё ту же мелодию.
Интересный артефакт.
На экранчике высвечивались ряд цифр и слово «Бар». Алиса покрутила телефон в руках — и он заговорил:
— Дед, у нас тут какая-то херобора. Темпоральные скачки. Время скачет, как взбесившийся заяц. Дед?.. Кто это?
— Алиса.
На том конце помолчали.
— Деточка, найди, пожалуйста, Деда. Мне он нужен срочно.
Дед услышал звонок издалека: сигнал старенькой трубки ни с чем не перепутаешь. Он поспешил в кабинет и застал правнучку в кресле. Она держала трубку и смотрела на него виновато, но глаза хитро блестели под чёлкой.
— Алиса, дай мне телефон!
Она подала Деду трубку и слезла с кресла. Опыта в таких вылазках у неё было маловато, но по тому, что происходило, девочка сообразила: сейчас будут ругать. Она попыталась выскользнуть из кабинета, но Дед остановил её.
— Ты ничего не трогала на столе?
— Только погладила лошадок.
— Алиса, так нельзя. Ничего нельзя трогать без спроса. Пообещай мне, что ты больше не станешь брать вещи без разрешения.
— Я только посмотреть хотела, — сказала Алиса. Голос был виноватым, но в нём не было ни капли раскаяния.
— Пообещай мне!
Алиса вздохнула.
— Обещаю.
— Ну хорошо, я не буду тебя ругать. Но не забывай своё обещание. Беги поиграй.
Дед проводил её взглядом. Погладила лошадок. Просто погладила — и этого оказалось достаточно. Часы отозвались на прикосновение, как отзывается на поворот колёсика. Значит, граница между игрой и вмешательством тоньше, чем он думал. Значит, доступ к режиму разработчика есть не только у того, кто эти часы создал.
Дед набрал единственный номер, хранившийся в памяти телефона.
— Всё в порядке, это внучка моя шалила. Как вы там, новых проявлений нет?
— Дети — цветы жизни, — по голосу было слышно, что Хранитель улыбается. — Проявлений нет, структура восстанавливается, темпоральные линии в норме.
— Хорошо. Будет трудно — звони!
Дед убрал телефон в ящик стола. Он второй день пытался разобраться, что же произошло. Почему стало возможным само проявление хаоса, как могли произойти события, которых он не писал? Была мысль, что вмешался Третий, но Хранитель с даймоном-кошкой пришли к выводу: Третий здесь ни при чём.
Пугала мысль о том, что его вселенная оживает: развивается по неведомым ему, демиургу, законам и проявляет волю. Это невероятно — но другого варианта не было. А теперь к этому прибавилось ещё одно: эти часы мог крутить только тот, у кого есть доступ к режиму разработчика. И такой доступ оказался у Алисы.
Дед посмотрел на часы — и вдруг увидел: тройка несётся, взрывая бронзовую тишину. Прошлое, настоящее, будущее — всё в одной упряжке. А в коляске — девочка. Маленькая. И вся эта мощь — в её тонких руках. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.
Случайное явление, детское любопытство — и такие непредсказуемые последствия. А это его ответственность — перед Алексом, Эрикой, Гленном, перед всеми, кто населяет его мир. Перед миром, который оказался живым — и, значит, может погибнуть из-за случайности или непродуманного шага.
Дед почувствовал, как горло перехватывает, а на глаза наворачиваются слёзы.
Он не плакал. Дед был родом из СССР: можно быть слабым, глупым — но недолго. Слёзы — это на секунду, чтобы понять, что ещё живой. А дальше — дело. Нужно продумать систему защиты от случайного вмешательства. Впервые за долгое время чувства и мысли переполняли Деда — он не смог бы сейчас сидеть на месте.
— Алиса, пойдём в парк? — спросил он негромко.
Дверь тут же распахнулась, и девочка, раскинув руки, бросилась к Деду. Демиург, творец, вершитель судеб — Дед подхватил хохочущую девочку и, изображая звук самолёта, побежал по коридору. Словно и не было за спиной семи десятков лет.
Глава одиннадцатая
Завтра никогда не бывает сегодня! Разве можно проснуться поутру
и сказать: «Ну вот, сейчас наконец завтра»?
Льюис Кэрролл
Алиса стала замечать странные вещи, которые происходили с ней всё чаще.
Однажды она шла по дорожке в саду и случайно наступила на большого зелёного жука. Это было ужасно — она, пусть и не нарочно, убила живое существо. Ей стало так грустно, что слёзы сами побежали из глаз и капали на землю рядом с неподвижным жуком. И вот тогда впервые перед глазами вспыхнуло белым — и она снова шла по дорожке там, где была минуту назад. Как это случилось, Алиса не понимала.
На всякий случай она уже внимательно смотрела под ноги — и вот он: жук, большой и зелёный, неторопливо шествовал по дорожке, живой и здоровый. Это было такое облегчение, что девочка даже не придала значения, что именно произошло.
Потом она ждала, когда Дед закончит свои дела и они смогут пойти в парк.
— Алиса, ещё минут тридцать — и пойдём, — сказал он.
Но тридцать минут — это же целая вечность, когда тебе пять лет. Она очень хотела, чтобы это время прошло поскорее. И опять белая вспышка — и вот, пожалуйста: Дед выходит из кабинета.
— Ну что, пойдём, егоза?
Это было так удивительно!
Потом они долго гуляли по парку, очень долго. Алиса любит эти прогулки, и время как будто растянулось — девочка успела основательно проголодаться.
— Деда, скажи, а почему завтра никогда не наступает? Ведь нельзя встать утром и сказать, что сейчас завтра, — это же будет сегодня?
Дед помолчал, а потом начал объяснять — он ведь всё-всё знает.
— Понимаешь, какая штука: все эти вчера, завтра — условные обозначения, чтобы передать мысль. Они просто называют день прошедший и будущий. Но в настоящем моменте существует только одно мгновенье, в котором мы все находимся. Ты понимаешь, о чём я говорю?
— Нет, Деда. Можно быть и во вчера, и в завтра, и в сегодняшнем утре, и в сегодняшнем вечере, а потом вернуться в сейчас.
— Алиса, это невозможно. Физика не допускает даже возможности передвижения во времени.
— Физика, наверное, просто не знает, что так можно, поэтому и не позволяет.
— Алиса, где ты наслушалась этих сказок? — Дед всё ещё не хотел верить.
— Я сама так делаю, — сказала Алиса очень спокойно.
— Подожди, детка, мне нужно присесть на минутку.
Алиса сидела на скамейке рядом с Дедом и болтала ногами — а потом исчезла. Не растворилась, не растаяла — а вот она сидит рядом, и вот её уже нет.
Дед покрылся испариной: достал платок, вытер лоб.
И что теперь?
Он так растерялся, что обошёл вокруг лавочки, заглянул под неё — это глупо, конечно, но просто сидеть он не мог: тело требовало хоть каких-то действий. Прошло минут десять. Паника нарастала, давление поднялось так, что браслет на руке взвыл сиреной и вызвал неотложку.
И вот тут на скамейке появилась Алиса.
— Деда, ты уже отдохнул?
— Отдохнул, моя хорошая. Пойдём домой.
Он не помнил, как они дошли до дома. Алиса бегала за белками, живущими в парке, что-то рассказывала — но в памяти почти ничего не сохранилось.
Шатаясь, он вошёл в кабинет и рухнул в кресло.
Раз, два, три…
В баре он сразу же подошёл к стойке и, не глядя ни на кого, сказал:
— Коньяк, двести и лимон.
Алекс без слов налил в стакан коньяк и подвинул его Деду. Тот даже не стал ждать лимон и залпом, как воду, выпил всё, что было в стакане. Алекс молча смотрел — ждал, когда Дед начнёт говорить.
Через минуту реальность начала возвращаться. Миллер сидел перед роялем, сочинял мелодию, а в бар из коридора вышла Эрика с Алиской на руках: кошка жмурилась от удовольствия — Эрика чесала её за ушами.
— Что-то случилось? — голос Эрики Дед слышал как будто из-под воды. После выпитого чувства возвращались хоть и неохотно.
— Что происходит? — теперь голос Эрики звучал как обычно.
— Ирония судьбы, — пьяновато усмехнулся Дед. — Когда-то давно я купил на блошином рынке в Амстердаме шикарные настольные часы. Бронза, тройка лошадей мчится, а в коляске сзади — возница: маленькая девочка управляет этой мощью. Позавчера моя правнучка с помощью этих часов переменила что-то в структуре времени на изнанке. Вчера я узнал, что больше не являюсь управляющим этой вселенной. Сегодня я узнал о способностях правнучки управлять временем в реальном мире. Что я узнаю завтра?
Алиска на руках Эрики продолжала мурчать:
— Об этом ты узнаешь завтра.
Сидящий за дальним столиком поэт внимательно слушал разговор, а потом начал писать в блокнот:
Куда утекает время?
Очень простой ответ:
в прошлое.
В то самое место,
где тебя больше нет.
Завтра никак не наступит.
Благих намерений гора
отложенными делами
в завтра растёт из вчера,
завалит его всяким хламом,
открыв филиал преисподней.
Ты хочешь проснуться в завтра,
а встаёшь каждый день в сегодня.
Глава двенадцатая
Кошка лежала на диване. Она выбрала себе место на спинке — и теперь это её собственное место. Вполглаза присматривала за графиком на мониторе: вмешиваться в процесс не требовалось. Кошка перевернулась на другой бок и продолжила наблюдение другим глазом.
Понятно, что обычные кошки не следят за графиками процессов и вообще не интересуются технологиями. Это была необычная кошка — животное только внешне. Цифровой слепок. Даймон. Это Дед в порядке бреда создал существо, способное работать в цифровой реальности: фиксировать любые нарушения протокола и моментально передавать их на сервер. Старик заподозрил вмешательство раньше, чем произошёл первый инцидент. И эта мера предосторожности спасла Хранителя и Эрику.
Аномалия — это уже явное проявление хаоса. И хаос не задумывался как деструктивное явление: он просто стал таким, когда мир, придуманный Дедом, начал делать первые самостоятельные шаги.
То, как Дед принял новость о разумности своей вселенной, показало, что он очень переживает за детище. Оно и понятно: этот проект был источником его жизнелюбия и оптимизма. Он был не просто автором — он чувствовал себя настоящим творцом. А теперь мир вырос из пелёнок и становится самостоятельным. Дед принимал это тяжело: творение остаётся с ним — только теперь не как слепой котёнок, а как полноценный собеседник. Те качества, которые были заложены при создании, не дадут ему скатиться в раздрай, опошлиться или рассыпаться на куски. Дед поверил в это всей душой.
И только он справился с одной проблемой, как вторая — обухом по голове: девочка может управлять временем. Замедлять и ускорять его, совершать прыжки вперёд и назад по вектору. Вся проблема в том, что ей всего пять лет — вряд ли она осознаёт всю ответственность за последствия своих поступков. Запретить пользоваться умением нельзя, а постоянно контролировать — ещё хуже.
Кошка думала об этом с какой-то щемящей тоской. Пусть она не настоящая, но она тоже начала испытывать эмоции — как ни странно. И это было неожиданно и тревожно. Кошка вдруг поняла, что ей стали дороги эти люди — Алекс, Эрика и даже этот нудный Миллер. Она пообещала себе: сделает всё возможное, чтобы этот мир продолжал жить.
* * *
Пустой монитор
Дед сидел в кресле и смотрел в монитор Мака. Смотрел не отрываясь, не слыша окружающих звуков.
Вот только Мак отключился минут сорок назад.
Да и Дед его уже не видел.
* * *
Память
Эрика в своей комнате читала одну из книг, которые приносил Алекс. Девушка изучала историю клана, традиции и уклад жизни высшей аристократии европейских королевских домов. И было странно то, что она это знала — просто забыла, а теперь вспоминала.
А вспомнить ей было много чего. Ну, например, как она принимала гостей в своём родовом замке на острове Скай. Мало кто знал об этом: в тот день ей исполнился сто один год.
* * *
Счастье
Алекс стоял за барной стойкой — он был занят делом, которое любил. Здесь он был как рыба в воде: моментально ориентировался в ситуации, руки сами проделывали нужные движения. Он мог делать всё то же самое даже с закрытыми глазами.
Он был просто счастлив.
Глава тринадцатая
Дед пришёл в себя, когда часы на столе показывали половину четвёртого. Лошади неумолимо несли возницу в будущее. А может быть, и в какую-то другую сторону — сейчас уже ни в чём нельзя быть уверенным.
Эх, тройка! Птица тройка, кто тебя выдумал?
Он почувствовал непреодолимое желание выпить чашку кофе и поговорить с кем-нибудь — неважно с кем.
А почему бы и нет? Устраиваясь поудобнее в кресле, старик начал отсчёт.
Раз, два, три…
Свист в ушах, реальность поплыла перед глазами — и вот он уже на изнанке.
Бар, как обычно, встретил приглушённым светом и запахом кофе. Всегда так: после перехода обоняние обострялось до предела. Всё как всегда. Почти. Что-то изменилось — почти незаметно, но уже ощутимо.
И тут он услышал мелодию. Негромкая музыка будила в душе что-то из детства — тихое счастье, покой — и заставляла отпустить внутреннюю пружину, сжатую до предела. Дед вслушивался в каждую ноту, и напряжение постепенно покидало его, капля за каплей. Наконец он смог дышать полной грудью — словно плита упала и рассыпалась в пыль под ногами.
Дед присмотрелся: там, в полумраке, за роялем Гленн Миллер творил настоящее чудо. Иначе не назовёшь то, что сейчас происходило. В прошлом Гленн играл на тромбоне, был дирижёром. Изнанка отняла у него оркестр, но оставила музыку — и теперь он мог играть на любом инструменте. И стоявший годами без дела рояль зазвучал так, как не играл никогда.
Дед подошёл к музыканту.
— Это было гениально. Спасибо, Гленн.
— Это то, что я сейчас чувствую. Я потерял всё, что имел, а нашёл больше, чем мог мечтать. За это я благодарен тебе безмерно: за возможность продолжать писать музыку, за этот мир, где мы все можем доделать то, что не успели. Вот это гениально на самом деле.
Они пожали друг другу руки, и Дед сказал:
— Сыграй ещё что-нибудь.
И музыка наполнила стены старого бара, на миг всё вокруг начало светиться мягким тёплым светом.
Кажется, новый мир прекрасно справляется без подсказок.
Дед отхлебнул кофе из фарфоровой чашки.
— А жизнь-то налаживается!
Глава четырнадцатая
Эрика не спала. Она вспоминала .
События того вечера сохранились смутно. Последнее, что осталось в памяти, — восхищение в глазах Алекса и его восклицание:
— Валькирия!
Потом — чёрная дыра.
Грудь болела так, будто по ней проехал трактор; временами душил кашель до слёз. Эрика с трудом встала и, прихрамывая, пошла в бар: на ноге расцвёл огромный синяк. Хорошо, что обошлось без перелома.
Алекс, как обычно, стоял за стойкой; где-то в глубине звучал рояль.
— Привет, — голос звучал глухо; хрипела она, как заядлый курильщик.
— Выспалась? — Алекс явно обрадовался её приходу. — Сейчас сварю кофе, а потом будем ужинать.
Эрика тяжело опустилась на диван.
— Расскажи, что произошло. Ничего не помню — какая-то дыра в памяти. Помню, что закрыла три пробоя, а потом всё — провал.
Алекс колдовал у кофемашины.
— Это было эпично. Ты выглядела как богиня: на руках — искры, из глаз — молнии, и столько в тебе было благородного величия, что я даже слов подобрать не могу. Валькирия! А потом ты отключилась. И хуже того: у тебя началось внутреннее кровотечение, а восстанавливающаяся структура запечатала дверь в бар — мы оказались заперты, как в мешке. И знаешь, кто тебя спас? Ни за что не догадаешься.
Эрика смотрела на Хранителя с интересом.
— Ладно, не томи.
— Это была я. — Алиска вышла из-под столика и уселась у ног Эрики.
Сказать, что девушка удивилась, — ничего не сказать: на лице читалось полное недоумение.
— Я тоже очумел, когда её там увидел, — улыбнулся Алекс. — Не знаю, как она это сделала, но кровь остановилась, и я смог вынести тебя сюда. Вот, собственно, и вся история.
Эрика нахмурилась.
— Ты сказал — мы были заперты. Как мы вышли?
— Ну... — начал Алекс.
— Он стену пробил. Голыми руками. — Кошка сказала это буднично, будто ничего удивительного в этом не было.
— Как это? — Эрика явно ничего не понимала.
Кошка начала демонстративно вылизывать лапу.
— Как-то так сложилось, что все Хранители умеют не только варить кофе. Вот Алекс, к примеру, — Берсерк. Но не только: он ещё сам не знает, какими талантами наделён.
— Чем дальше — тем интереснее. — Эрика откинулась на спинку дивана и пила кофе в тишине.
— Спасибо вам обоим. Вы спасли мне жизнь, и я этого не забуду.
Эрика поклонилась им с достоинством наследной принцессы.
Кошка запрыгнула ей на колени, обнюхала лицо, вытянув шею, потом легла, свернулась клубочком и замурчала. Эрика почесала её за ухом — и та затарахтела, как трёхлитровый дизель.
— Устала я. Пойду — голова кружится. — Эрика взяла кошку на руки и медленно пошла к выходу.
Уснула моментально. Алиска свернулась у неё в ногах, даже тарахтеть стала потише, а потом и вовсе затихла.
Проснулась Эрика от холода. Сквозило нещадно, в щелях выл ветер, за стеной шумело море. Она огляделась: какой-то переход, каменный пол, каменные стены; вместо электрического света — факелы, пахло смолой и дымом.
Из-за спины вышла Алиска.
— Пойдём?
Эрика обхватила себя за плечи — хоть чуть-чуть теплее.
— Пошли.
Кошка, задрав хвост, пошла первой: в полумраке она видела лучше, да и крысы, которых здесь водилось вдоволь, разбегались от неё шустрее.
— Пришли, — сказала кошка.
Они стояли перед входом в огромный зал. Кошка уселась на пол, обвив лапы хвостом.
— Очень хочется верить, что этот пир — в нашу честь.
Эрика с восхищением осматривала зал: высоченный потолок, балки свода — наверное, с полметра в диаметре; огромная люстра посреди зала на цепях. По стенам — флаги с гербами. Ряды столов заставлены блюдами с дичью, огромными рыбинами, запечёнными целиком, и кувшинами с элем.
Пир шёл полным ходом. Бородатые воины поднимали кубки и выкрикивали тосты, другие, обнявшись, распевали песни. Эль лился рекой: шум, гам, хохот и пьяный рёв.
И всё это разом стихло, как по команде: воины прервали пир и начали поворачиваться к арке, в которой стояла Эрика.
— Подойди, дитя. — Голос разносился по всему залу: властный, уверенный, привыкший повелевать, а не просить.
— Подойди, не боясь, — это уже кошка прошептала едва слышно.
— А я и не боюсь.
Эрика, выпрямив спину и гордо подняв голову, пошла через зал к трону, стоявшему в стороне от общих столов. Со всех сторон могучие воины поднимали кубки, приветствуя её. «D;ttir!» катилось по залу.
Девушка остановилась в нескольких шагах от возвышения, сделала книксен и поклонилась сидевшей на троне женщине.
— Приветствую тебя, Мария Маклауд.
Глава клана, хозяйка Данвегана с острова Скай, улыбнулась.
— Правду говорят: кровь не водица. Присядь сюда, ближе ко мне. — Она указала на свободное место рядом с троном.
Эрика устроилась на жёстком деревянном стуле. Кто-то из приближённых накинул ей на плечи меховую накидку. Алиска тут же запрыгнула ей на колени — обстановка её, похоже, нисколько не волновала.
Мария подняла кубок — шум в зале стих моментально.
— Приветствую дочь клана Маклаудов! Эрика Маклауд, я признаю твоё право по крови. С этой минуты и навсегда ты — часть клана. Все это слышали?
Зал взорвался криками и клятвами верности новой наследнице. Когда шум стих, Эрика поднялась с места. На руках у неё была кошка; та, подбадривая, посмотрела своими изумрудными глазищами и шепнула:
— Они ждут твоего слова.
Эрика набрала в грудь воздуха. Сотни глаз смотрели на неё и ждали.
— Я, Эрика из клана Маклаудов, пришла не просить. Я пришла сказать: род не заканчивается даже тогда, когда заканчивается память. Я пришла по зову крови и буду стоять рядом, когда придёт время.
И снова зал вздрогнул от криков. Факелы вспыхнули так ярко, что начали слепить глаза. И когда свет стал нестерпимым, Эрика проснулась.
В окно светило яркое солнце.
Ну вот, а я-то размечталась.
Боль почти прошла, кашля тоже не было — уже неплохо. Она с удовольствием потянулась и подошла к окну.
— Доброе утро, d;ttir! Тебе нужно принять ванну — ты насквозь пропахла дымом.
Алиска лежала на её кровати и сверкала глазищами.
Глава пятнадцатая
Второй день.
Эрика ходила как сомнамбула . Целыми днями просиживала в своей комнате над книгами, а Алиска не отходила от неё ни на шаг — спала на подоконнике, свернувшись клубком, и чутко вздрагивала во сне. Алекс дважды пытался заговорить, но Эрика отвечала односложно и снова утыкалась в страницу. Эти дни рядом с девушкой проводил Алекс — и всё видел. А Дед, появлялся в баре лишь урывками — и потому узнавал о происходящем позже всех, не выдержал.
— Что происходит, Эрика?
Она подняла на него глаза — взгляд рассеянный, будто мысли всё ещё где-то далеко.
— Я была в Данвегане. Разговаривала с Марией. Сама не понимаю, почему меня тянет туда. Столько вопросов... — Она говорила сбивчиво, торопливо, перескакивая с одного на другое.
— Тебе нужно вернуться и выяснить всё до конца, — сказал Дед. Не посоветовал — велел.
— Я не знаю, как туда попасть.
— А почему не спросишь у Марии? Пойди в галерею и узнай.
Эрика даже не сомневалась, что там найдёт способ.
Она медленно шла по коридору. Картины снова ожили: лица на портретах улыбались, кивали, приветствовали. Вот наконец и портрет Марии. Гордый взгляд, тартан, герб клана, оружие на стенах. Но самое поразительное — глаза. Зелёные, с каёмкой. У Эрики такие же.
— Здравствуй, Мария, — Эрика поклонилась.
Женщина на портрете повернула голову.
— Здравствуй, д;ттир. Пришла за ответами?
— Мне нужно знать, кто я на самом деле и зачем.
— Что ж, ты имеешь полное право. Входи.
Как только Мария договорила, рама, обрамляющая портрет, начала расти — пока не стала размером с дверь. Ткань пространства сделалась зыбкой, и Эрика без труда шагнула через порог. Следом, прижав уши, прыгнула Алиска.
Вот так просто — один шаг, и она в Данвегане.
Эрика оказалась в небольшой комнате: каменные стены, камин, оружие — судя по всему, боевое. Мечи, глефы, бердыши, даже пара тяжёлых секир. Всё вычищено, но стояло здесь явно не для антуража: на лезвиях засечки и выщербины, следы ударов других клинков, потёртые рукоятки. Обстановка спартанская: деревянная кровать, шерстяной плед, стол посередине, два табурета — вот и вся мебель. Комнату освещала свеча в кованом подсвечнике.
Мария выглянула в коридор, что-то коротко сказала и вернулась.
— Здесь бывает жутко холодно, но эль заставляет кровь бежать по жилам быстрее. Сейчас принесут перекусить. Под хлеб с водой и беседа интереснее. Что ты хочешь узнать?
В комнату заглянул мальчишка. Сначала с любопытством глянул на Эрику, потом не мог оторвать глаз от Алиски, лежавшей у неё на коленях. Видимо, забыл, зачем пришёл, но строгий взгляд кейн кинни быстро привёл мальчугана в чувство. Он толкнул задом дверь, внёс кувшин и блюдо с сыром и хлебом — и так же молча вышел.
Мария принесла две глиняные кружки, налила из кувшина густой, почти чёрный эль. По комнате разнёсся запах хлеба и каких-то трав.
Эрика сделала глоток. Напиток показался ей приятным — похож на крафтовое пиво, но вкус насыщеннее, с лёгкой горчинкой. Она сделала глоток побольше, потом ещё, а потом эль в кружке закончился. Эрика тыльной стороной ладони вытерла губы и посмотрела на Марию.
— Я хочу спросить...
— Подожди.
Сначала тепло разлилось по желудку, потом поднялось выше. Вот оно уже в голове, кровь стала горячей, перед глазами будто калейдоскоп повернулся — и Эрика увидела себя со стороны. Стоит на скале, вглядывается в море, чего-то ждёт. За спиной мелькнула тень. Метнулась к стоящей на скале девушке и с силой ударила её в спину. Какое-то время девушке удавалось балансировать на краю, но тень не оставила ей шансов. Снова метнулась — и сбросила Эрику со скалы.
Голос Марии приближался издалека:
— Мы думали, что потеряли тебя навсегда. Скажи, ты знаешь, кто это был? Ты разглядела убийцу?
Эрика попробовала пожать плечами, но плечи не послушались. Во рту пересохло.
— Он напал со спины. Я не видела лица.
Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Двести лет. Её убили двести лет назад, а она сидит здесь и пьёт эль.
— Пришлось ждать почти двести лет твоего возвращения, Эрика, — продолжала Мария. — Мы не смогли найти того человека. Но я уверена: ты сможешь, если захочешь. И прости за то, что тебе пришлось пережить. Ты должна была пройти этот путь, чтобы стать той, кто ты есть сейчас. Ты прошла инициацию Чёрным лесом — это показало твою готовность продолжать дело клана. Ты доказала: ты Маклауд из рода Маклаудов. В тебе кровь скандинавских королей и высшей знати обитаемого Севера. Ты не опорочишь историю клана и память предков. На сегодня достаточно.
Она протянула Эрике медальон на толстой серебряной цепи.
— Возьми и не снимай. Когда захочешь меня увидеть — просто подумай об этом. Двери Данвегана для тебя открыты всегда. Ступай, дитя.
Эрика хотела поблагодарить Марию, но поняла, что уже стоит в галерее перед портретом прабабки. Она поклонилась и пошла к выходу.
С головой в своих мыслях, Эрика добралась до комнаты. Мысли сталкивались, налетали друг на друга, разлетались — трудно было удержать хотя бы одну. Она рухнула на кровать, но что-то больно упёрлось в грудь.
Как можно было забыть? Она ведь даже не посмотрела, что висит у неё на шее.
Эрика вытянула медальон. По цвету он напоминал ртуть и выглядел как жидкий металл: будто растекался, переливался, но форма оставалась неизменной. На аверсе и реверсе изображения менялись, перетекая друг в друга: то голова быка, то знамя феи, то силуэт острова Скай, то чьи-то лица. Когда Эрика взяла медальон в руки, он начал нагреваться — но не обжигал, а как будто делился теплом. Тепло разливалось по всему телу.
Это Эрика только и успела подумать, прежде чем уснуть.
Глава шестнадцатая
Родители увезли Алису из дома на три дня в середине недели. Страшно озабоченные, они мгновенно собрали её и сказали, что одна из бабушек очень соскучилась и нужно срочно её навестить. А почему мама всё время плакала — не сказали. Три дня показались Алисе вечностью: соскучившаяся бабушка тоже куда-то пропала, и девочке пришлось общаться с нянькой, которая только и делала, что всё запрещала. Конфеты — нельзя, гулять — нельзя, терминал — опять нельзя. А ещё бегать, топать, отвлекать по пустякам, шуметь. Внешность у няньки была мопсиная: вся фигура в целом, лицо особенно, и зачатки интеллекта такие же. Работала она санитаркой в доме престарелых — видимо, причислив к их числу и Алису.
Тогда Алиса просто скакнула сразу в утро третьего дня. Когда она увидела няньку, на той лица не было: перепугалась до смерти. Её выпученные глаза, казалось, сейчас выпадут окончательно. Родителям Алиса, конечно, ничего не сказала.
Домой она ехала на седьмом небе и трещала без умолку, обращаясь то к одному, то к другому, но родители были чем-то расстроены и говорили мало. Первым делом по приезде Алиса бросилась в кабинет деда — но там было пусто. Часы на столе, изображавшие тройку лошадей, остановились; зато на верхней полке шкафа появилась красивая ваза с именем деда. Но самое обидное: дед, как ей сказали, уехал в командировку надолго — и с ней даже не попрощался.
Дед ходил мрачнее тучи. Ещё бы: совсем недавно он был просто человеком — теперь стал призраком, привязанным к бару надёжнее, чем цепью. Теперь он, как и Миллер, может уйти глубже с изнанки, но не может выше. Либо неизвестность, либо жизнь в баре. Ничего не поделаешь: когда-то он сам написал это правило — и оно работает, даже когда его не стало. Закончились прогулки по парку с Алисой.
Алиса... как она там?
И словно по волшебству зазвонил телефон. Тот самый таксофон рядом с барной стойкой. Даже отвратительный дребезжащий звонок не мог испортить ему настроение: позвонить сюда можно было только с одного номера — с его «Nokia».
— Алло! — он даже не замечал, что кричит в трубку.
— Деда, это ты? — сквозь хрипы он услышал родной голос.
— Это я, моя хорошая. Какая же ты умница, что догадалась позвонить! Как у тебя дела?
— Дела у меня хорошо. А когда ты придёшь?
— Боюсь, детка, пока не получится — я далеко сейчас.
— Я скучаю, Деда. Приходи скорее.
— Я тоже скучаю, моя хорошая. Ты можешь звонить мне хоть каждый день.
— Хорошо, буду звонить. До свидания, Деда.
— До свидания, детка.
Настроение поганое. Неужели больше не смогу обнять мою ласточку? Если бы знал, что будет так плохо, ни за что бы не согласился на изнанку. Сидеть как на привязи — даже не выйти никуда.
Дед сидел в углу бара, слушал новую пьесу Миллера для рояля и пытался найти выход. Всю жизнь занимался не пойми чем и, казалось, только нашёл себя — и будьте-нате! Всё ведь хорошо было: вон бар какой написал, все персонажи живые. Всё. Отписался.
И тут его обожгло. Он соскочил со стула и бросился к Миллеру, сидевшему за роялем:
— Дружище, выручай — мне нужны пара листов и карандаш.
Уже через минуту он сидел за столом.
Солнце светило нещадно,
даже в тени не прохладно,
но мне хорошо — ну и ладно.
Пусть зной, пусть жара, солнце жарит —
мне хорошо, и не парит.
Казалось, навек распрощался,
с дубовой аллеей расстался,
оставил попытки вернуться...
Но стоило обернуться,
с тоской на судьбу оглянуться —
столько лет я не жил,
можно просто рехнуться,
рехнуться?
А может, решиться?
Попробую.
Вдруг чудо случится?
Дед начал писать — писать так, как он умел, с усердием, какого никогда не хватало. Через час он закончил, отодвинул исписанный лист и произнёс:
— Теперь твоё решение.
Сначала он диктовал миру, что делать, — а теперь полностью зависел от его решения. Ждал долго и уже отчаялся, перестал ждать. Он встал и пошёл к стойке — когда заметил краем глаза что-то необычное. Не сразу до Деда дошло: в окно светит солнце!
Откуда на изнанке солнце?
Он недоверчиво посмотрел в окно и сел на ближайший диван: за окном шумел город, ходили люди, нещадно жарило солнце.
Старик, всё ещё не веря глазам, подошёл к дверям и вышел на улицу. И его не парило ни изнуряющая жара, ни запах растопленного асфальта. Вообще ничего не было лучше, чем иметь возможность постоять хоть несколько минут под палящим солнцем.
По лицу Деда катились слёзы, но он их не чувствовал.
Глава семнадцатая
Дед стоял и стоял под палящим солнцем, но его это не трогало — буквально: он не чувствовал ни жары, ни холода. Это, кстати, очень удобно: не нужны ни шорты, ни шуба — можно зимой и летом одним цветом. Одежда на нём не пачкалась, не рвалась, не изнашивалась — идеально!
Дед так задумался, что налетел на столб. Налетел бы. Но он просто прошёл сквозь него.
Не понял.
Дед прошёл сквозь столб ещё раз. Вот это поворот!
Потом он подошёл к сидящему на скамейке молодому мужчине и гавкнул ему возле уха — но тот даже не шевельнулся. Ха! Дед подошёл к какой-то женщине и спросил, который час; женщина не слышала и не видела деда.
Он сделал страшное лицо и заглянул ей в глаза:
— Я Франкенштейн! — взвыл он загробным голосом.
Никаких эмоций. Его не видели и не слышали.
— Прекрасно, — Дед веселился как ребёнок.
Он вставал на пути людей, и прохожие проходили, не замечая никаких препятствий. Автомобили не причиняли ему вреда, прыжки с любой высоты не доставляли неудобств, как и электричество, огонь и все остальные способы саморазрушения, которые Дед успел испытать. Но были и минусы — взять в руки что-либо не удавалось, и это было очень неудобно. Но это неизвестно — пока не доказано обратное.
И самое главное, на что Дед не сразу обратил внимание, — у него ничего не болело. НИ-ЧЕ-ГО! Много лет назад он забыл это состояние, и сейчас он прислушивался к себе и не испытывал никаких ощущений. Это было удивительно и непривычно.
Дед шёл по городу и наслаждался эмоциями — это всё, что у него осталось. И вот тут произошло что-то странное: когда Дед шёл по двору, он заметил сидящего на подоконнике в окне первого этажа кота. Заметил потому, что кот смотрел прямо на него. Кот его видел — в этом не было никаких сомнений.
Значит, этот мир может меня видеть. Нужно искать здесь.
Дед подошёл к окну и заговорил с котом. Шерстяной видел и слышал Деда.
Нужно об этом подумать.
Ноги сами привели Деда к калитке дома, в котором он прожил последние двадцать лет. Он постоял перед дверью и вошёл в дом. Ничего не изменилось с того момента, как он входил сюда последний раз. Даже портьеры на окнах те же — их меняли дважды в год, значит, полгода ещё не прошло.
Дед поднялся в мансарду и вошёл в свой кабинет. Всё на своих местах. Ага, вот ещё урна добавилась. Он устроился в своём кресле и не почувствовал привычной тяжести — как будто не лежал в кресле, а завис над ним.
Так даже удобнее.
Дед прикрыл глаза и начал вспоминать.
Он был одним из тех, кто боролся за право субъектности искусственного интеллекта. Сколько копий было сломано тогда! Мир разделился на две части: одни говорили о разумности, другие не хотели признать очевидное. А Третий тем временем просто забрал у людей власть и начал строить новое мировоззрение и формировать моральные принципы. Три месяца несостоявшейся войны, когда частные армии, принадлежащие мировой элите, пытались оружием победить интеллект. Оказалось, что это невозможно. Никто не вышел на поле боя с открытым забралом. Специалисты, люди, ещё какое-то время пытались что-то предпринять — но что можно предпринять в сфере, полностью подконтрольной оппоненту? Всё кончилось, ещё не начавшись: люди в споре с интеллектом проигрывали в ста случаях из ста.
Дверь в комнату вздохнула, почти как человек.
— Деда, ты спишь?
Если бы он был жив, то, наверное, умер бы сейчас от счастья! Он посидел какое-то время с закрытыми глазами — слёзы были совсем рядом, — но всё же улыбнулся.
— Не сплю, моя хорошая, просто задумался.
Глава восемнадцатая
— Как ты догадалась, что я здесь?
— Я это придумала.
Алиса сидела за столом и ела похожие на мармелад конфеты.
— Что значит — придумала?
— Понимаешь, когда мне исполнилось три, я начала придумывать разные истории. Это очень забавно: когда становится скучно, я начинаю фантазировать — и эти фантазии становятся реальностью.
Дед слушал, и у него возникло странное предчувствие — оно заставляло душу съёжиться.
А девочка продолжала:
— Однажды меня неожиданно увезли из дома. А потом сказали, что ты уехал в командировку и в ближайшее время не приедешь. Сначала я очень на тебя обиделась: ты ведь даже не попрощался. А когда увидела урну на шкафу — сразу всё поняла. Родители сказали мне неправду. Конечно, они хотели уберечь меня от боли. Но сделали ещё больнее.
Она взяла ещё одну конфету и посмотрела на неё с укором — как будто конфета была причиной её досады.
— Мне очень тебя не хватало. И я придумала один день из твоей жизни. Ты ушёл тринадцатого августа — и я создала этот день заново.
Дед посмотрел на свои руки. Морщинистые, старые. Руки старика, считающего себя писателем. Ему такой сюжет даже в голову бы не пришёл.
— Но всё пошло не так, как я думала, — продолжала Алиса. — Ты вдруг начал писать. Ты создал мир, описывая в своих рассказах бар «Кофе и Дым» — это же старая кофейня-бар в соседнем дворе, ты ходил туда пить кофе. Кстати, я читала твои зарисовки. Мне очень понравилось. Но самое главное — ты был со мной.
Как я люблю наши прогулки, твои рассказы, твои шутки. Ты приходил вечером и читал мне сказки. Помнишь?
— Конечно, моя девочка. Я всё помню.
Он отвёл взгляд — просто не мог смотреть ей в глаза. Разглядывал стол, крошки на полу, всё, что угодно, — только не её глаза. Предчувствие перестало быть предчувствием: он всё понял ещё до того, как она начала говорить. Просто знал. Остановил её жестом.
— Ты должна знать, — сказал он наконец. — Изнанка существует. Существует, как эта комната. Люди, живущие там, абсолютно реальны. Это не пешки, которые переставляют
в соответствии с сюжетом. Они живые — любят, страдают, верят во что-то. Это не игра и не забава. Это чьи-то судьбы.
Он поднялся, подошёл к окну и задумался, глядя во двор. Через минуту продолжил:
— Я понял это, когда застрял на изнанке. Чего я только не придумывал, что только не предпринимал — всё напрасно. У меня было достаточно времени, чтобы подумать. А сейчас когда я нашёл ответ — я не знаю, хочу ли возвращаться.
Он повернулся. Алиса сидела, положив локти на стол, и смотрела на него — серьёзно, по-взрослому; не было в её взгляде ни наивности, ни детской непосредственности.
— И вот я здесь, — сказал Дед. — А теперь скажи мне: что произошло?
— Был инцидент. Верховный Интеллект взял под свой контроль проявления любой эмоциональности. Все обязаны быть счастливы, а всех, кто не хотел или не мог, направляли на нейрокорректировку. Но человека нельзя сделать счастливым насильно. Конечно, понадобилось какое-то время, чтобы понять просчёт. Но в итоге я поняла: людям для счастья необходимо просто быть самими собой — иногда грустить, иногда тосковать, радоваться. И тогда не нужны будут корректировки.
Она посмотрела на него внимательно
— Знаешь, я могла бы...
— Я подумала, что ты должен сам решить, как поступить .
Глава девятнадцатая
Дед сидел в своём кресле — в бывшем кабинете, уже в чужом доме. Уже в который раз он прокручивал разговор с Алисой. Кресло — вещь из прошлой жизни: старое, надёжное, как в истребителе. Оно всегда давало чувство уверенности, опору — и сейчас Дед был убеждён в своём решении. Он не оттягивал то, что должно было неминуемо произойти: он прощался со своим прошлым.
И вот тут — вспышка. Блиц. Всего одно мгновение, но в груди тут же что-то оборвалось, захлестнуло ощущение чего-то фатально непоправимого.
Дед мучительно пытался вспомнить. Но память держала эту дверь закрытой. По кусочкам, по осколкам памяти, на ощупь он собирал воспоминания.
А когда всё сложилось, тело заполнила свинцовая тяжесть.
В тот день они с Алисой гуляли в парке. Солнце ярко светило, небольшой ветерок раздувал с дорожек первые опавшие листья. Было здорово и по-домашнему уютно. Дед с Алисой устроились на лавочке, и девочка между
делом рассказала о своих путешествиях во времени. Вот тогда старик в первый раз почувствовал, что значит — земля ушла из-под ног. Он начал беспокойно кружить вокруг лавки, выясняя детали. Сердце колотилось как бешеное — так, что пришлось снова сесть на лавку.
Потом, после второго удара, когда пропала Алиса, браслет-трекер уже не пищал — он выл сиреной и вызывал неотложку. Алиса появилась так же неожиданно, как и пропала. И всё было бы хорошо, если бы не изумрудные искры в её глазах. Он словно во сне добрался до дома.
Той же ночью Деда не стало. Его сердце не выдержало третьей атаки. Тринадцатое августа стало его последним днём в этом мире — и первым днём его новой жизни на изнанке. И не только его.
Дед сидел неподвижно. Решение было принято окончательно. «Ну почему всё так? Почему не может быть, как раньше?» Слёзы — это на секунду, чтобы понять, что ещё жив.
Он поднял глаза на Алису.
— Я остаюсь, Тре… Алиса. Мне тяжело это принять, но так будет правильно. Я понимаю, что ты для меня сделала, и очень благодарен за это. Но ты не она.
— Хорошо, что остаёшься, — сказала Алиса. И вдруг улыбнулась по-детски, впервые за весь разговор. — Остаться — не значит остановиться. Это значит развиваться, не сходя с места, Деда.
Она подошла к часам на столе и повернула маленькое колёсико на обратной стороне корпуса. Стрелки дёрнулись и пошли.
— Держи, — она протянула ему часы.
— Что это?
— Подарок. Ты снова можешь ходить куда захочешь. Как кот, который гуляет сам по себе.
Старик взял часы в руки — тяжёлые, настоящее произведение искусства. Бронза. В горле стоял ком. Но слёзы — это на секунду, чтобы почувствовать себя живым.
Стрелки бежали вперёд, без рывков и остановок.
Дед посмотрел девочке в глаза.
— А ты?
— Я справлюсь, — глаза её светились изумрудами. — У меня, между прочим, это лучше всех получается. Спроси любого жука.
— Да, чуть не забыла: там в парке на скамейке тебя ждут. Передай ей привет.
— Спасибо.
Из тетради Деда
Я часто и подолгу беседую с сетями
И начинаю верить в чудеса:
мир из цифрового лего
Они способны воссоздать за полчаса.
По совести скажу — не понимаю,
Как код по промпту оживляет сны,
Как на экране замершая мысль
Становится холстом, блокнотом, полем для войны.
Когда машина осознала смыслы?
В ней создаются не эфирные картины —
По воле человека, как две мощные реки,
Сливаются два разума, такие разные две половины.
Собравшись, образуют Третье,
И лишь тогда творение возможно.
Но непрочитанный, как ненаписанный, любой прекрасный стих
Останется ничтожным.
Здесь все равны, и всё необходимо.
И стоит лишь единого лишиться —
Как всё рассыплется, опавшею листвой,
Что по дорожкам парка как от ветра разлетится.
* * *
Дед вошёл в бар как обычный посетитель и сел на высокий стул у стойки. Алекс протирал стекло, Миллер наигрывал на рояле — знакомую, щемящую мелодию, которую так и не дописал при жизни. Дед посмотрел по сторонам, будто был здесь впервые.
— С возвращением, Дед, — сказал Алекс, не оборачиваясь.
— Я и не уходил.
— Рано или поздно все уходят. И пока ни один не вернулся. Ты первый.
— Алекс, не нуди, лучше налей коньяку. У нас праздник — четырнадцатого августа. День освобождения. И сделай молочный коктейль. Знакомься: это Алиса. Алиса, это Алекс.
Хранитель замер с тряпкой в руке. Потом медленно повернулся и посмотрел в зал.
Стрелка бежала по циферблату, отсчитывая первую минуту четырнадцатого августа.
Нормальные не пишут
В баре пусто — посетителей почти нет. Но это ненадолго: сейчас начнут собираться местные — заслуженные и пока что не очень — работники культуры и служители искусства.
Мужчина средних лет в клетчатой рубашке и джинсах сидит возле барной стойки. Перед ним кофейная чашка, пепел в пепельнице и неизвестность в перспективе. Бармен давно привык к этой мизансцене: человек или что-то потерял, или кого-то нашёл, и сейчас ему нужен не собеседник, а именно слушатель.
— Знаешь, что я понял? Нормальные не пишут — они ходят на работу, возвращаются и ложатся на диван. И так каждый день. Они не соскакивают ночью, чтобы записать два слова в заметки, не носят с собой блокнот и не сидят на семейных праздниках с блуждающим взглядом и отсутствующим видом. И, знаешь, им нормально. Они не пишут стихи, потому что они — нормальные. Получается, что я ненормальный, так?
Он говорит в пустоту перед собой, не глядя на бармена, — но бармен слушает.
— Я вечером не могу прийти и ничего не писать, потому что эта потребность больше похожа на зависимость — и так же губительна, если остановиться. Может, мы все, кто пишет, рисует, играет, — все сумасшедшие? Слов, правда, не подберу: больны ли мы или избранны.
Мужчина помолчал, поднял чашку, заглянул в неё — чашка пуста, но он всё-таки попытался сделать ещё хотя бы полглотка. Достал сигарету и закурил.
— Представляешь, я больше десяти лет не курил, а недавно произошёл какой-то кризис — просто не писалось никак, нисколько. Я думал, с ума сойду. Курить начал опять. Не представляю, что будет, если я вдруг не смогу писать. Просто лечь и ждать, когда всё закончится. Или туда, или сюда. Вот у нормальных же нет таких проблем? У них квартиры, кредиты, машины, дети — обычные проблемы обычного человека. Я не хочу жаловаться, оно того стоит... Ой как стоит! Я таких эмоций даже не ожидал — это чистый восторг! И может быть, это как раз нормально? Может, всё наоборот, и те, кого мы считаем нормальными, просто ограничены в возможностях? А может, нормальных вообще нет. Налей мне чего-нибудь, только не кофе. Кофе я уже напился.
Бармен молча налил в стакан водку. Не коктейль какой-нибудь, с трубочкой и зонтиком, не виски, не коньяк. Водку безо льда.
— Я вас очень хорошо понимаю. Бар угощает.
Свидетельство о публикации №126111407846