По ту сторону - Глава 6
НАЧАЛО http://stihi.ru/2017/10/13/3777
Часть II. ДЯДЯ СТЁПА
6
К пяти часам дня ранние зимние сумерки подмяли город, неумолимо и жадно заполнили улицы, центральные площади и городские окраины. Крепкий мороз хватал за голые лица спешащих домой прохожих, сковывал стёкла машин ледяной коркой, замедлял время. Новое тысячелетие наступало. Предновогодний город гудел в его предвкушении. Люди наряжали ёлки, готовили салаты, накрывали столы.
Возле высотной панельки, несмотря на кусачую стужу, толпился народ. Полдома высыпало на улицу – злые, растерянные жильцы, у которых в разгар предпраздничной суеты отключили воду. У подъезда, закинув зубастые колёса на тротуар, стоял ярко-жёлтый Газон аварийной службы. Суровые мужики с угловатыми лицами подпирали машину спинами и недовольно пускали табачный дым в декабрьский воздух.
– Почему аварийщики до сих пор не в подвале? Два часа без воды! Новый год скоро!
– кричала растрёпанная пухлая женщина в красном махровом халате.
– Пустите меня, я сам всё сделаю! – возмущался коренастый мужик, прорываясь к подвалу. Руки его напоминали слесарные клещи, а в голосе звучала уверенность.
Пожилой участковый Полянский Степан Ильич стоял у входа живым заслоном и тяжело дышал. Морозный воздух щипал лёгкие. Прикрывая ладонями рот, он пытался одновременно согреть и лицо, и руки, и колючий вдох. Наспех надетые служебные кирзачи давно промёрзли. Стальные шипы в подошве помогали на льду, но в сильный мороз предательски травили тепло от ног на улицу. Бушлат жёстким воротником царапал холодные щеки и мало защищал спину. Застарелый радикулит то и дело напоминал о себе болезненными прострелами. Однако пост оставлять ему было нельзя – из подвала тянуло горклой прелью, тёплым паром и ни с чем не сравнимым запахом оборвавшейся жизни.
Два часа назад в опорный пункт, задыхаясь и размазывая грязь по лицу, прибежал слесарь Мишка:
– В сорок втором, в подвале – девочка! – Молодой слесарь размахивал руками и сбивчиво объяснял. – Поступил вызов. На Парковой прорыв. Говорят, из подвала пар валит. Вызвал бригаду, а сам – смотреть побежал, что к чему. Думаю, перекрою магистраль-то, чтоб подвал не затопило. Откинул люк, спустился. Водой всё залито, брызжет – горячая! Кое-как до задвижки добрался. Не закисшая, слава богу! Перекрыл. Промок весь, обжёгся даже. Хотел осмотреть место прорыва. Нет – горячо, парит, ничего не видно! К чёрту! Пусть аварийщики гребутся! – Парень выпучил глаза и крутанулся на месте. – Огляделся, как обратно идти. Есть сухие места кое-где, но я, когда к штурвалу-то лез, был же с улицы, не видел впотьмах, по воде шлёпал. Лишь бы скорей перекрыть. А тут вожу фонарём по стенам да по трубам и вдруг – она! Сидит на выступе, на меня смотрит! Я от неожиданности его и выронил, – Мишка в сердцах стукнул кулаком по фонарю на ремне, – чуть не утопил. Жуть перепугался! Подобрал, снова на неё направил, спрашиваю, что делаешь тут? А когда лицо разглядел, в свете-то, понял – мёртвая она. Глаз будто нет. Ну, я дёру-то и дал. К вам сразу! Не помню, как по воде – хорошо в сапогах был! – И тут парень осёкся, сглотнул тяжело слюну, посмотрел на Ильича поблёкшими вдруг глазами и прошептал: – Дядь Стёп, это ведь она, Ленка?
Ильич пошёл сразу, не вызывая районных. Надо было своими глазами увидеть и, если всё так, успеть до приезда аварийной бригады запереть люк. А если не получится, то хотя бы прикрыть – вряд ли туда, кроме аварийщиков, кто-то полезет. Лишь бы успеть, чтобы слухи пресечь.
А вдруг – живая! Эта мысль обожгла Ильича, будто в грудь кипятком плеснули. Он прибавил ходу. До сорок второго дома триста метров, но для капитана в возрасте и не самой стройной комплекции это уже дистанция. Он сопел, стуча задубевшими сапогами по асфальту, не обращая внимания, что выскочил без шапки. В голове лишь одна мысль: вдруг живая!
Вот и дом. Подъездов шесть, но гадать, какой ему нужен – лишнее. Из отдушин третьего валил пар. Старая деревянная дверь, надрывно скрипнув пружиной, неохотно пустила внутрь. Слева под лестницей тот самый люк, открыт и пышет клубами. Ильич включил фонарь и начал спускаться. Запах затхлой земли, жжёной изоляции и прелого утеплителя бил в нос. Луч света растворялся в тумане, не достигая стен. Под ногами горячая вода. В кирзовых сапогах не пройти. Пришлось взобраться на линии теплотрасс, идущих над полом, и, неуклюже балансируя, пробираться внутрь. Он знал, про какой выступ говорил Мишка. Только в одном месте сейчас может быть сухо. Уж что-что, а эти подвалы он знал как свою фуражку, которая, к слову, сейчас не помешала бы – с потолка на его неприкрытую лысину назойливо капал конденсат, копившийся на холодных плитах.
Неважно! Главное доползти до конца коридора, и вот там, слева – выступ. Ильич присмотрелся. Сквозь густой и удушливый пар уже можно было различить голубую куртку и красную шапку. Живые так не сидят, не склоняют так голову. Даже с пяти метров, в надрывной полоске света он видел то, к чему так и не смог привыкнуть за тридцать лет службы – холодную, равнодушную смерть.
Ильич опустил взгляд. Осмотреть было надо. Прежде чем звонить в дежурку, необходимо во всём убедиться. Высвечивая лишь путь строго перед собой, он преодолел ещё несколько метров. Пожалуй, хватит. До боли закусив нижнюю губу, он медленно поднял руку. Луч света вырезал из подвальной тьмы искажённое смертью, но всё же знакомое лицо. Ленка из сорок второй квартиры пятого дома смотрела на него пустыми глазницами.
Ильич хорошо знал её отца, смурного технолога с химического завода, знал её мать, воспитательницу детского сада, и знал саму Ленку – голубоглазую, вечно зевающую по сторонам, недавно поступившую в мединститут девчонку. Семь лет назад его собственную дочку Стешу сбил отпрыск влиятельного чиновника. Напился и влетел в остановку. Стеша погибла на месте, а сын министра продолжил кататься по городу. Из главка надавили – районные, поджав хвосты, замяли.
Тогда он ничего не смог сделать. Молча пережевал, сглотнул потерю, но не чувство вины. Оно сжимало, душило вопросами. Зачем отпустил на концерт? Почему не додумался встретить? Жгучее чувство до сих пор сосало силы, а порой – и желание жить. Но с ним – будто бы легче, будто бы проще переносить утрату. День за днём он годами бередит память, ведь забыть – всё равно что предать. А он помнит! Помнит, что не сберёг. Смотрит на застывшее в свете фонаря, обезображенное лицо бедной девочки, и видит, что не сберёг снова.
Свидетельство о публикации №126111400296