Голем. Роман. Глава третья

Глава третья

О достопочтенном инквизиторе Арно де Труа, о его беседе с молодым живописцем и о том, как праздное любопытство обратилось в помысел, суливший великие несчастья

Осень в Труа вступала в свои права. Холодные ветры срывали последние листья с деревьев, по утрам над городом поднимались густые туманы, а мелкие дожди всё чаще заставляли горожан искать укрытия под кровлями домов.

В одной из монастырских обителей, стоявшей неподалёку от старых городских стен, пребывал в те дни человек, коего многие почитали за одного из достойнейших служителей Святой Церкви.

Звали его Арно де Труа.

Был он родом из тех мест, отчего и получил своё прозвание, однако значительную часть жизни провёл вдали от родного города, ибо с молодых лет посвятил себя изучению богословия, церковного права и священных книг. Учился он сперва при монастыре, а после, благодаря своим способностям и покровительству одного влиятельного прелата, отправился в Париж, где приобрёл познания, весьма редкие даже среди людей духовного звания.

Ко времени, о котором повествует сия хроника, Арно минул сорок третий год.

Ростом он был высок, сложением крепок и соразмерен. Не принадлежал он ни к людям тучным, каких нередко можно было встретить среди любителей обильных трапез, ни к тем измождённым подвижникам, на лицах коих суровые посты оставляют неизгладимые следы. Напротив, широкие плечи, прямая спина и уверенная поступь свидетельствовали о человеке, сохранившем телесную силу и привыкшем держать себя в строгом порядке.

В молодости Арно немало ходил пешком, сопровождал церковные посольства в дальних путешествиях и не чуждался верховой езды. Посему и в зрелые годы двигался легко, без той тяжеловесности, какая часто приходит к людям, привыкшим повелевать, сидя в мягких креслах.

Лицо его отличалось правильностью черт. Высокий лоб, прямой нос, твёрдо очерченный подбородок и густые тёмно-каштановые волосы, мягкими волнами спадавшие почти до плеч, придавали ему вид благородный и даже приятный. У висков среди тёмных волос уже виднелось несколько серебристых нитей, но они не старили его, а скорее сообщали наружности ту степенность, которую люди охотно принимают за свидетельство мудрости.

Глаза у него были серые, спокойные, внимательные.

И если кто-нибудь, не ведая его звания, встретил бы Арно на улице, то, пожалуй, принял бы его за учёного мужа, строгого наставника либо почтенного советника какого-нибудь знатного сеньора.

Ничего отталкивающего не было в его облике.

Он не имел привычки повышать голос, редко гневался открыто и даже в минуты неудовольствия сохранял выражение учтивой сдержанности. С подчинёнными говорил ровно, с равными — любезно, а с теми, кто превосходил его положением, — почтительно, однако без унизительной угодливости.

Многие полагали, что подобное самообладание происходит от глубокой душевной добродетели.

Но человеческое сердце, как известно, не всегда подобно лицу, коим природа его украсила.

Ибо бывает, что за суровыми чертами скрывается милосердие, а за прекрасной наружностью — гордыня, столь великая, что сам обладатель её почитает свои желания за веления Неба.

Арно де Труа не считал себя человеком злым.

Напротив, он был убеждён, что всякий его поступок, если только совершался во имя защиты веры, уже по одному сему обстоятельству заслуживал оправдания.

С годами эта убеждённость сделалась в нём столь крепкой, что он почти перестал различать, где кончается служение Господу и начинается служение собственной воле.
Однако никто из знавших его тогда не мог бы сказать, к чему приведёт однажды подобное заблуждение.

В то утро, с которого начинается наше повествование о нём, Арно сидел в небольшой комнате монастырского дома, отведённой ему на время пребывания в Труа.

Комната была убрана скромно, как и подобало духовному лицу, но скромность сия не происходила от недостатка средств.

У стены стояла широкая деревянная кровать с тяжёлым покрывалом тёмного сукна. Возле неё помещался ларец, окованный железом, а у противоположной стены — письменный стол, на котором лежали пергаментные листы, несколько книг в кожаных переплётах, чернильница и небольшой серебряный крест.

В камине горели сухие поленья.

За узким окном моросил дождь.

Арно читал письмо, доставленное ему накануне из Парижа. Письмо касалось нескольких лиц, подозреваемых в распространении учений, которые церковные власти признавали опасными. В нём содержались имена, свидетельства и просьба обратить особенное внимание на людей, недавно прибывших в Шампань.

Прочитав письмо вторично, инквизитор положил его на стол и некоторое время сидел неподвижно.

Затем взял перо и сделал на отдельном листе несколько пометок.

Он привык начинать день с дел, требовавших ясного рассудка. Праздные разговоры, шумные посещения и беседы, не имевшие определённой цели, были ему неприятны.

Посему, когда в дверь осторожно постучали, он ответил не сразу.

— Войдите.

На пороге появился брат Бернар, монах лет сорока, высокий, широкоплечий, крепкого сложения и красивой наружности. Густые тёмные волосы его вились крупными кудрями, обрамляя несколько удлинённое лицо с выразительными скулами. Под широкими бровями смотрели большие карие глаза, в которых внимательность соединялась с добродушием. Полные, красиво очерченные губы придавали его лицу особенную живость, а когда он улыбался, во всём его облике проступала сердечная приветливость.

По нраву своему Бернар был человеком рассудительным, незлобивым и сдержанным в речах. Он не любил пустых споров, охотно внимал людям учёным и, прежде нежели высказать собственное суждение, имел обыкновение обстоятельно обдумать услышанное. К обязанностям своим относился со всем усердием, почитая послушание одной из главных добродетелей монашеской жизни. Однако не был он лишён ни твёрдости духа, ни собственного разумения и, когда находил то необходимым, умел высказать своё мнение без робости и дерзости.

К Арно де Труа Бернар питал искреннюю привязанность. В минуты, свободные от дел, они нередко проводили время в беседах, рассуждая о Священном Писании, церковных установлениях и делах человеческих. Бернар высоко ценил учёность Арно, его проницательный ум и твёрдость суждений. Он почитал его не только как наставника, но и любил как брата.

И всё же Бернар хорошо понимал, какой властью облечён инквизитор и сколь опасно навлечь на себя его подозрение. Он знал, что служба при церковном суде не ограждает человека от обвинений и что тот, кто ныне помогает вести следствие, завтра может сам оказаться перед судьями. Посему, сохраняя к Арно любовь и почтение, Бернар остерегался его гнева и не всегда решался возражать ему, даже когда в душе своей не вполне соглашался с наставником.

— Простите, отец мой, — произнёс он, поклонившись. — Я исполнил вчерашнее ваше повеление.

Арно поднял глаза.

— Какое именно, брат Бернар?

— Относительно живописца, о коем вам рассказывали за вечерней трапезой.

— Ах да.

Инквизитор отложил перо.

— Ты разыскал его?

— Узнал, где он проживает, отец мой.

— Говори.

— Зовут его Этьен де Монтрей. Молодой человек, сын ремесленника. Снимает мастерскую неподалёку от церкви Святого Иоанна. Пишет изображения святых, украшает книги и исполняет заказы для горожан.

— И хорош ли он в своём ремесле?

— Говорят, весьма искусен.

— Кто говорит?

Бернар замялся.

— Несколько мастеров, отец мой. Я расспрашивал осторожно, как вы приказали.

— Осторожность похвальна, — заметил Арно. — Но мне надлежит знать не только то, что говорят, а и кто именно говорит. Молва нередко рождается из зависти, а иной раз из желания придать обыкновенному делу необычайный вид.

— Один переписчик при церкви Святого Иоанна уверял, что Этьен способен изобразить человеческое лицо с таким сходством, будто сам человек смотрит на тебя с доски.

Арно слегка улыбнулся.

— Живописцы всегда желали, чтобы о них говорили подобное.

— Однако, отец мой, — продолжал Бернар, — тот же человек слышал о портрете молодой женщины, который будто бы превосходит всё, что Этьен написал прежде.

— Женщины?

— Да.

— И кто же она?

— Этого мне не удалось узнать.

— Стало быть, ты исполнил лишь половину моего поручения.

Бернар опустил голову.

— Простите.

Арно посмотрел на него без раздражения.

— Не следует просить прощения за то, чего ты ещё не успел совершить. Лучше скажи, что тебе известно.

Монах собрался с духом.

— Говорят, портрет находится в доме одного богатого еврея.

— Вот как.

Инквизитор медленно провёл пальцем по краю лежавшего перед ним пергамента.

— И это всё?

— Некоторые уверяют, будто изображена дочь хозяина дома. Другие говорят, что девушка вовсе не из Труа, а прибыла из далёких земель. Один человек даже утверждал, что волосы у неё красны, словно расплавленное золото.

Арно усмехнулся.

— Последнее, вероятно, придумал какой-нибудь поэт, которому нечем заняться.

Бернар не ответил.

— А имя еврейского купца тебе известно?

— Нет, отец мой. В городе немало торговцев, и я не решился расспрашивать слишком настойчиво.

— Разумно.

Арно поднялся из-за стола.

— Передай этому Этьену де Монтрею, что я желаю видеть его завтра после полудня.

— Здесь, отец мой?

— Разумеется.

— Должен ли я сказать, по какому делу?

Инквизитор на мгновение задумался.

— Скажи, что я слышал о его искусстве и намерен побеседовать с ним о возможном заказе.

Бернар поклонился.

— Будет исполнено.

Когда дверь за монахом закрылась, Арно подошёл к окну.

Дождь усилился. По монастырскому двору торопливо шёл послушник, прижимая к груди связку дров и стараясь укрыть её от воды полой своей одежды.

Инквизитор наблюдал за ним рассеянно.

В сущности, история о портрете не представляла для него особенной важности.
Подобные слухи возникали в городах постоянно, особенно там, где жили богатые купцы и где искусные мастера надеялись приобрести покровителей.

Но одно обстоятельство занимало его.

Почему портрет, о котором столько говорили, скрывали от посторонних глаз?

Если он был написан для семейного дома, в том не заключалось ничего необыкновенного. И всё же сама таинственность, которою окружила его молва, пробудила в Арно любопытство.

Любопытство это было пока столь незначительно, что он сам не придал бы ему никакого значения.

А между тем немало великих бедствий начинается с обстоятельств, коих человек не счёл бы достойными даже краткого воспоминания.

Тем временем в доме Исаака бен Элиэзера жизнь текла своим обыкновенным порядком.

Давид ещё не возвратился из Санса, куда отправился по торговым делам, и отец ожидал от него известий. Дороги осенью становились тяжёлыми, особенно после продолжительных дождей, а потому Исаак не тревожился из-за задержки, хотя всякий раз, когда со двора доносился стук копыт, невольно прислушивался.

Мирьям проводила утро за счетами.

На столе перед нею лежали записи о полученных товарах, письма от купцов и несколько маленьких мешочков с образцами красителей.

Сара, сидевшая неподалёку, чинила льняное полотно и время от времени бросала на девушку испытующий взгляд.

— Ты опять забыла о завтраке, дитя моё, — сказала она наконец.

Мирьям подняла голову.

— Я завтракала, Сара.

— Кусочком хлеба.

— И сыром.

— Таким маленьким, что его и мышь постыдилась бы назвать трапезой.

Девушка рассмеялась.

— Если ты продолжишь меня кормить, как в детстве, я скоро не смогу пройти в дверь.

— Этого я не боюсь, — ответила старуха. — Куда больше опасаюсь, что ты однажды станешь столь учёной, что вовсе забудешь о земной пище.

— Тогда ты будешь приносить её мне вместе с книгами.

— А я и теперь только этим и занимаюсь.

Мирьям отложила перо.

— Хорошо. Обещаю поесть, как только закончу письмо для отца.

Сара покачала головой, но спорить не стала.

В эту минуту вошёл Исаак.

— О чём вы здесь препираетесь?

— О том, господин, — тотчас отвечала Сара, — что ваша дочь полагает, будто человеку достаточно жить одним воздухом да чернилами.

— В таком случае, — серьёзно заметил Исаак, — нам придётся продавать чернила вместо пряностей.

Мирьям улыбнулась.

— Вы оба сегодня сговорились против меня.

— Мы сговорились за тебя, дитя моё.

Исаак подошёл к столу, взглянул на записи и одобрительно кивнул.

— Ты уже разобрала счета из Провена?

— Почти все. Только в одной записи есть расхождение, и я хотела спросить тебя о нём.

Она показала отцу строку.

Исаак внимательно прочёл её.

— Ошибка не твоя, дитя моё, — сказал он. — Наш приказчик дважды записал одну и ту же партию сукна.

— Я так и подумала.

— Тогда исправь, но не вычёркивай прежних чисел. Пусть будет видно, откуда произошла ошибка.

— Хорошо, отец.

Он положил ладонь ей на плечо.

— Ты делаешь это лучше многих мужчин, которые всю жизнь называют себя торговцами.

— Давид сказал бы, что ты меня балуешь.

— Давид сказал бы, что я поручаю тебе слишком много работы, а после попросил бы помочь ему с собственными счетами.

Мирьям засмеялась.

Отец ещё некоторое время стоял возле неё, а затем спросил:

— Ты сегодня была наверху?

— Нет. А что?

— Я хотел взглянуть на твой портрет при дневном свете. Вчера вечером мне показалось, что художник сумел передать выражение твоих глаз лучше, нежели я заметил прежде.

— Ты уже столько раз на него смотрел, отец.

— И всё же всякий раз вижу нечто новое.

Он произнёс это с тихой задумчивостью.

Портрет висел в верхней комнате, где хранились книги и некоторые дорогие семье вещи, на стене против окна. Исаак велел поместить его там не ради тщеславия, но потому, что комната сия была ему особенно любима.

Там находились книги, доставшиеся ещё от его отца, небольшая шкатулка покойной Рахили и несколько вышитых ею покрывал, которые Сара берегла с особенной тщательностью.

Исааку казалось справедливым, чтобы изображение дочери находилось среди предметов, хранивших память о прежних счастливых годах.

— Пойдём после полудня, — сказала Мирьям. — Я хочу закончить письмо.

— Пойдём, — согласился он.

И, направляясь к двери, прибавил:

— А прежде исполни просьбу Сары.

— Какую?

— Поешь.

Старуха торжествующе подняла голову.

Мирьям покорно развела руками.

— Вижу, что в этом доме мне не найти защиты.

— От нашей любви? — спросил Исаак.

— От вашей настойчивости.

И он ушёл, улыбаясь.

Так проходили часы в доме старого купца, где никто ещё не ведал, что далеко от его стен уже произнесено имя молодого художника и что человеку, которому принадлежало сие имя, предстояло вскоре отвечать на вопросы, могущие изменить судьбу всей семьи.


Этьен де Монтрей получил приглашение на следующий день после того, как брат Бернар разыскал его мастерскую.

Утро выдалось ясным, хотя холодным. Небо после дождей очистилось, и солнечные лучи, проникая сквозь маленькое окно, освещали доску, на которой художник работал над изображением святого Михаила.

Этьен стоял перед нею с тонкой кистью в руке.

Ему никак не удавалось передать складки плаща, и он уже в третий раз осторожно исправлял одну и ту же линию, когда услышал стук.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Дверь отворилась.

— Мир вам, сын мой.

Этьен обернулся и увидел незнакомого монаха.

Он тотчас положил кисть.

— И вам мир, святой отец.

Бернар оглядел мастерскую.

Она была невелика, но содержалась в порядке. У стены стояли деревянные панели, на полке помещались сосуды с красками, а возле окна лежали перья, ножи для очинки и листы пергамента.

— Ты Этьен де Монтрей?

— Да, отец мой.

— Я пришёл от имени достопочтенного Арно де Труа.

Этьен нахмурился, стараясь припомнить, где слышал это имя.

— От инквизитора? — спросил он наконец.

— Именно.

Художник невольно выпрямился.

— Чем могу служить?

— Отец Арно слышал о твоём искусстве и желает побеседовать с тобою относительно одного заказа.

Этьен почувствовал облегчение, но не столь полное, как ему хотелось бы.

— Заказа?

— Да.

— Какого именно?

— Об этом он скажет тебе сам.

— Когда мне надлежит явиться?

— Сегодня после полудня.

Этьен взглянул на незавершённое изображение святого Михаила.

— Разумеется, я приду.

Бернар кивнул.

— Не заставляй его ожидать.

И, произнеся благословение, удалился.

Когда шаги монаха затихли на лестнице, Этьен ещё некоторое время стоял посреди комнаты.

Всякий художник, особенно молодой и небогатый, мог бы обрадоваться приглашению столь влиятельного человека. Заказы церковных сановников приносили не только деньги, но и известность, а иногда открывали двери, прежде остававшиеся закрытыми.

И всё же Этьен не испытывал радости.

Причиной тому было нечто, чего он не мог бы объяснить.

Вспомнились слова мэтра Гийома де Вильнёва, сказанные ему прежде, когда он только задумал написать портрет Мирьям.

Старый лекарь предупреждал его, что красота иной раз привлекает внимание людей, от коих благоразумнее держаться вдали.

Однако художник тут же укорил себя за подобные мысли.

Какое отношение мог иметь инквизитор к портрету, написанному для доброго старого купца?

Этьен никому не показывал его и никому не называл имени девушки.

Нет, конечно, приглашение касалось иного дела.

Он вернулся к работе.

Но кисть в его руке уже не повиновалась с прежней лёгкостью.



Арно де Труа принял художника в той самой комнате, где накануне беседовал с братом Бернаром.

Этьен явился в назначенный час, одетый скромно, но опрятно. Он тщательно вычистил свой плащ, привёл в порядок волосы и принёс несколько небольших рисунков, полагая, что заказчик пожелает увидеть образцы его искусства.

Брат Бернар проводил его до двери.

— Отец Арно ожидает тебя.

Этьен вошёл.

Инквизитор сидел у стола и просматривал книгу. При появлении гостя он поднял голову, заложил между страниц узкую полоску пергамента и встал.

— Этьен де Монтрей?

— Да, достопочтенный отец.

— Подойди ближе.

Художник исполнил приказание.

Арно внимательно посмотрел на него.

— Ты ещё молод.

— Мне двадцать пять лет, отец мой.

— В таком возрасте многие полагают, будто уже познали своё ремесло до конца.

— Я так не думаю.

— И правильно делаешь.

Инквизитор указал на скамью.

— Садись. Не следует разговаривать стоя, когда предстоит беседа о деле, требующем внимания.

Этьен поблагодарил его и сел.

Арно вновь занял своё место.

— Мне говорили, что ты искусен в изображении человеческих лиц.

— Я стараюсь, отец мой.

— Скромность похвальна, однако чрезмерная скромность иногда бывает лишь другой разновидностью тщеславия.

Этьен не нашёлся что ответить.

Арно улыбнулся.

— Не смущайся. Я не намерен испытывать тебя в богословии. Покажи, что ты принёс.

Художник разложил рисунки.

Инквизитор рассматривал их долго и внимательно.

Особенно заинтересовало его изображение старика с глубокими морщинами на лице.

— Кто это?

— Один ремесленник, отец мой. Он позволил мне написать его с натуры.

— Жив ли он?

— Да.

— Ты хорошо передал его усталость.

— У него тяжёлая жизнь.

— У многих тяжёлая жизнь, сын мой. Однако не все носят её следы на лице.

Арно взял другой рисунок.

— А здесь?

— Молодая женщина с ребёнком.

— Твоя родственница?

— Нет. Жена одного мастера.

Инквизитор положил рисунок на стол.

— Ты предпочитаешь писать людей, а не святых?

— Нет, отец мой. Но мне кажется, что, изображая человека, надлежит видеть не только его лицо.

— А что же ещё?

Этьен задумался.

— То, чего он не говорит.

Арно поднял на него глаза.

— Любопытный ответ.

Художник смутился.

— Быть может, я выразился неудачно.

— Напротив.

Инквизитор слегка подался вперёд.

— Стало быть, ты полагаешь, что способен по человеческому лицу угадывать сокровенные движения души?

— Не угадывать, отец мой. Лишь замечать некоторые из них.

— А если душа человека скрывает грех?

— Тогда, вероятно, и грех может оставить свой след.

— Вероятно?

— Я не смею утверждать, что художник способен судить о подобных вещах.

Арно одобрительно кивнул.

— Разумно. Судить о грехе надлежит не живописцу.

Наступило молчание.

За окном ударил колокол.

Этьен почувствовал, что беседа принимает направление, которого он не ожидал.

Наконец инквизитор спросил:

— Скажи, сын мой, часто ли тебе случается писать портреты женщин?

Этьен поднял голову.

— Не слишком часто.

— Но случается?

— Да, отец мой.

— И недавно, как мне говорили, ты исполнил один весьма необычный портрет.

Сердце художника дрогнуло.

Он постарался сохранить спокойствие.

— Не знаю, о каком изображении вы говорите.

Арно не сводил с него глаз.

— О портрете молодой девушки, красоту коей люди превозносят столь усердно, что я невольно заинтересовался, не слишком ли они склонны к преувеличениям.

Этьен молчал.

— Ты написал его?

— Да, отец мой.

— Вот видишь, как просто.

Инквизитор откинулся на спинку кресла.

— А я уже начал опасаться, что молва приписала тебе чужой труд.

— Портрет действительно написан мною.

— И, как утверждают, весьма удачно.

— Не мне судить.

— Конечно. Для того и существуют другие люди.

Арно улыбнулся, но Этьен не ответил на улыбку.

— Кто же эта девушка? — спросил инквизитор.

Художник опустил взгляд.

— Простите, отец мой, но я обещал не открывать её имени.

— Кому обещал?

— Её семье.

— Стало быть, она из почтенного семейства?

— Да.

— Из Труа?

Этьен замялся.

— Я не уполномочен говорить о ней.

Арно несколько мгновений смотрел на него, затем произнёс с неожиданной мягкостью:

— Сын мой, ты, кажется, опасаешься, будто я желаю причинить кому-либо неприятность.

— Нет, отец мой.

— Но твоё лицо говорит иное.

Этьен покраснел.

— Я лишь стараюсь сдержать слово.

— И это достойно похвалы.

Инквизитор сложил руки на столе.

— Однако следует помнить, что не всякое обещание одинаково обязательно. Бывают обещания, данные по неразумию, и бывают такие, которые вступают в противоречие с долгом христианина.

— Моё обещание не касается ничего дурного.

— Я и не утверждаю обратного.

Арно произнёс эти слова столь спокойно, что Этьену стало стыдно за собственное беспокойство.

— Пойми меня правильно, — продолжал инквизитор. — Я услышал о прекрасном изображении и пожелал узнать, кто его написал. Теперь вижу перед собой человека способного. Возможно, я поручил бы тебе работу для монастыря. Но мне хотелось бы прежде убедиться, что ты умеешь изображать не только внешность, но и человеческое достоинство.

Этьен почувствовал некоторое облегчение.

— Я буду счастлив служить своим искусством Церкви.

— Хорошо.

Арно вновь взглянул на рисунки.

— А где находится тот портрет?

Художник помедлил.

— В доме семьи, для которой он написан.

— Следовательно, ты не можешь принести его сюда?

— Нет, отец мой.

— Почему?

— Он принадлежит не мне.

— Разумеется.

Инквизитор произнёс это без малейшего неудовольствия.

— И всё же, если изображение столь замечательно, мне хотелось бы его увидеть.

— Я не вправе распоряжаться им.

— Тогда попроси дозволения у владельца.

Этьен поднял глаза.

— Простите, отец мой?

— Попроси дозволения, — повторил Арно. — Я не намерен отнимать у кого-либо его имущество. Если хозяин портрета сочтёт возможным показать мне работу, я буду признателен. Если же нет, то, по крайней мере, ты исполнишь мою просьбу.

Он помолчал.

— Неужели и это представляется тебе затруднительным?

Этьен почувствовал себя в ловушке собственной учтивости.

Отказать прямо означало бы проявить неуважение к человеку, чьё положение было столь высоко. Согласиться — поставить под угрозу доверие Исаака.

— Я могу передать вашу просьбу, отец мой, — сказал он наконец. — Но не смею обещать, что она будет исполнена.

— Большего я и не требую.

Арно поднялся.

Беседа, по-видимому, окончилась.

Этьен поспешно собрал рисунки.

— Благодарю вас за оказанную честь.

— Не спеши благодарить, сын мой. Я ещё не поручил тебе работы.

Инквизитор проводил его до середины комнаты.

— И помни: искусство есть дар, но всякий дар требует благоразумного употребления.

— Я постараюсь помнить, отец мой.

— Ступай с миром.

Этьен поклонился и вышел.

Лишь оказавшись за монастырскими воротами, он заметил, что всё это время держал рисунки столь крепко, что помял край одного из листов.

Брат Бернар вошёл к инквизитору вскоре после ухода художника.

— Он показался вам искусным, отец мой?

Арно стоял возле камина.

— Весьма.

— Быть может, вы действительно поручите ему написать что-либо для обители?

— Возможно.

Бернар ожидал дальнейших распоряжений.

Инквизитор молчал.

Затем задумчиво произнёс:

— Когда я заговорил о портрете, молодой художник заметно изменился в лице.

— Вы полагаете, он испугался, отец мой? — спросил Бернар.

— Несомненно. И всё же не солгал.

— Это хорошо говорит о нём.

— Не всегда, брат Бернар.

Арно повернулся к монаху.

— Человек может говорить правду и при этом скрывать самое существенное.

— Вы полагаете, он что-то утаил?

— Несомненно. Вопрос лишь в том, почему.

Бернар осторожно произнёс:

— Возможно, он действительно дал слово семье.

— Разумеется, дал.

— Тогда его молчание понятно.

Инквизитор посмотрел на него.

— Ты слишком легко удовлетворяешься первым объяснением, которое кажется тебе разумным.

Монах опустил глаза.

— Простите, отец мой.

— Я не упрекаю тебя. Но запомни: когда человек окружает обыкновенную вещь тайной, следует прежде всего выяснить, не скрывается ли за этой тайной нечто более важное.

— Вы желаете, чтобы я продолжил расспросы?

— Пока нет.

Арно подошёл к столу.

— Посмотрим, какое известие принесёт нам художник.

Он взял книгу, но не открыл её.

Перед мысленным взором неожиданно возникло лицо Этьена в ту минуту, когда прозвучал вопрос о девушке.

В этом лице было нечто, чего Арно прежде не заметил.

Не страх перед наказанием.

Не смущение человека, уличённого во лжи.

Скорее тревога того, кто охраняет нечто дорогое и не знает, как защитить его от чужого любопытства.

Инквизитор задумался.

Что могло быть столь драгоценным в обыкновенном портрете?



Вечером того же дня Этьен отправился к мэтру Гийому де Вильнёву.
Когда художник постучал в дверь его дома, уже начинало темнеть, и в окнах соседних домов зажигались огни.

Гийом принял его в небольшой комнате, где обычно беседовал с посетителями.

На столе стояли ступка, несколько сосудов с лекарственными настоями и раскрытая книга.

— Этьен! — воскликнул лекарь. — Что привело тебя в такой поздний час?

— Мне необходимо поговорить с вами, мэтр.

Гийом внимательно взглянул на его лицо.

— Что случилось?

— Сегодня меня вызывали в монастырь.

— Кто?

— Арно де Труа.

Лекарь медленно положил книгу.

— Инквизитор?

— Да.

— Садись.

Этьен сел.

Гийом некоторое время молчал, затем спросил:

— По какому делу?

— Сначала я думал, что он желает заказать изображение для обители.

— А потом?

— Он заговорил о портрете Мирьям.

Лекарь не произнёс ни слова.

Этьен рассказал обо всём, что произошло в монастыре, стараясь ничего не упустить: о рисунках, о вопросах инквизитора, о его любезности и о просьбе показать портрет.

Гийом слушал, не перебивая.

Когда рассказ окончился, он поднялся и прошёлся по комнате.

— Я предупреждал тебя, Этьен.

— Но я никому не называл её имени!

— Верю.

— И портрета никому не показывал.

— Знаю.

— Откуда же он мог узнать?

— Город полон языков, сын мой. Для молвы достаточно половины слова, а другую половину она придумает сама.

Этьен сжал руки.

— Что же мне теперь делать?

Гийом остановился.

— Прежде всего не пугаться настолько, чтобы совершить глупость.

— Вы думаете, он подозревает что-нибудь дурное?

— Я не знаю, что он думает.

— Он был весьма учтив.

— Это ничего не доказывает.

Этьен поднял голову.

— Вы знакомы с ним?

— Не близко. Я встречал его прежде, когда он приезжал в Труа по церковным делам.

— Каков он?

Гийом помедлил.

— Умён. Образован. Обладает хорошей памятью и умеет слушать. Не из тех людей, кто угрожает прежде, нежели узнает всё, что желает узнать.

— Но разве это дурно?

— Само по себе — нет.

Лекарь подошёл к окну.

— Я видел людей грубых, вспыльчивых, с лицами, от коих дети отворачивались в страхе, но которые не могли причинить никому большого зла, ибо всякий заранее остерегался их. И видел людей обходительных, чья любезность открывала перед ними двери, остававшиеся закрытыми для других.

Он обернулся.

— Не следует судить о человеке по приятности его обращения.

Этьен опустил голову.

— Он просил передать Исааку, что желает увидеть портрет.

— Просил или приказал?

— Просил.

— Его устами?

— Да.

— А своим положением?

Художник не ответил.

Гийом тяжело вздохнул.

— Вот в этом и заключается затруднение.

Он вернулся к столу.

— Ты должен рассказать Исааку всё, как рассказал мне. Ничего не скрывай, ничего не преувеличивай и не пытайся решить за него.

— А если он рассердится?

— Он будет иметь на то причину, хотя ты и не виноват в том, что слухи распространились.

— Я боюсь потерять его доверие.

— Тогда поступи так, чтобы заслужить его вновь.

Этьен долго молчал.

Наконец спросил:

— Мэтр, неужели вы полагаете, что из-за портрета может случиться несчастье?

Гийом посмотрел на него с печалью.

— Я полагаю лишь, что человеку следует беречь то, что ему дорого, особенно когда оно привлекло внимание сильных мира сего.

За окном послышался шум колёс.

По улице проехала повозка, и её фонарь на мгновение осветил стену комнаты.

— Иди к Исааку завтра утром, — сказал лекарь. — А я, если потребуется, приду к нему сам.

— Благодарю вас.

— И ещё одно, Этьен.

— Да?

— Ты уверен, что инквизитор не знает имени девушки?

— Я не называл его.

— А он?

— Он спрашивал, но не произнёс ни имени Мирьям, ни имени её отца.

Гийом кивнул.

— Это важно.

— Почему?

— Потому что между любопытством и знанием ещё лежит некоторое расстояние.

Он помолчал и прибавил:

— Будем надеяться, что оно останется непреодолённым.

На следующее утро Исаак сидел в нижней комнате своего дома, когда Сара доложила о приходе молодого живописца.

Старый купец удивился.

— Этьен? Так рано?

— Да, господин. Он говорит, что дело не терпит отлагательства.

— Проси его войти.

Художник появился спустя несколько мгновений.

По одному его лицу Исаак понял, что визит этот не относится к обыкновенным делам.

— Мир тебе, Этьен.

— И вам мир, господин Исаак.

— Садись. Что привело тебя ко мне?

Этьен остался стоять.

— Я пришёл исполнить свой долг перед вами.

Исаак нахмурился.

— Какой долг? Ты давно возвратил мне всё, что занимал.

— Я говорю не о деньгах.

Старик внимательно посмотрел на него.

— Тогда рассказывай.

Этьен поведал о приглашении в монастырь и о беседе с Арно де Труа.

Исаак слушал совершенно неподвижно.

Лишь когда художник произнёс имя инквизитора, его пальцы медленно сомкнулись на подлокотнике кресла.

Он не перебил рассказа ни единым вопросом.

Когда же Этьен умолк, в комнате наступила такая тишина, что было слышно, как в соседнем помещении Сара переставляет глиняную посуду.

— Стало быть, — произнёс наконец Исаак, — инквизитор знает о портрете моей дочери.

— Он знает, что я написал портрет молодой женщины.

— Но не знает, кто она?

— Я не называл её имени.

— А имени моего?

— Тоже нет.

— Ты уверен?

— Клянусь вам.

Исаак поднял руку.

— Не клянись. Я верю тебе.

Он опустил глаза.

— Скажи лучше, кто ещё мог узнать о портрете?

— Не знаю, господин. Я говорил одному знакомому художнику лишь о том, что закончил необычную работу. Но ни имени девушки, ни вашего имени не упоминал.

— Иногда человеку довольно услышать, что существует тайна, чтобы пожелать раскрыть её.

— Я поступил неосмотрительно.

— Возможно.

Исаак произнёс это без гнева.

— Но теперь важнее другое.

Он поднялся.

— Инквизитор желает видеть портрет?

— Да.

— И велел тебе просить моего дозволения?

— Именно.

Исаак подошёл к окну.

Во дворе слуга переносил тюки ткани под навес. Возле ворот остановилась телега, и возница о чём-то спорил с приказчиком.

Всё было привычно, обыкновенно.

Старик смотрел на двор, но не видел происходящего.

Наконец он сказал:

— Ты знаешь, Этьен, почему я позволил тебе написать мою дочь?

— Потому что хотели сохранить её изображение.

— Да. Но не только.

Исаак обернулся.

— Когда умерла моя Рахиль, мне казалось, что я навеки сохраню в памяти каждую черту её лица. Я помнил, как она улыбалась, когда слушала детские разговоры Давида, как поправляла волосы Мирьям, как смотрела на меня, когда думала, будто я не замечаю её взгляда.

Он замолчал.

— А годы прошли, и я обнаружил, что некоторые черты стали ускользать от меня. Голос её я ещё слышу во сне, но, просыпаясь, уже не всегда могу вспомнить его звучание.

Этьен стоял молча.

— Потому я и захотел сохранить изображение дочери. Не ради чужого восхищения. Не ради того, чтобы люди приходили смотреть на её красоту. Но ради нашего дома, ради памяти, ради тех, кто любит её.

Исаак подошёл к художнику.

— А теперь выходит, что изображение, предназначенное хранить семейную радость, стало предметом чужого любопытства.

— Простите меня.

— Ты уже просил прощения.

— Но я виноват.

Старик покачал головой.

— Вина бывает различной. Есть вина человека, желавшего зла, и есть неосторожность человека, не сумевшего предвидеть последствий. Я не стану смешивать одно с другим.

Этьен поднял на него благодарные глаза.

— Что мне передать инквизитору?

Исаак задумался.

Он знал, что прямой отказ человеку, облечённому церковной властью, мог быть истолкован как проявление непочтительности. Но столь же хорошо понимал, что уступчивость иногда рождает новые требования.

— Пока ничего, — сказал он.

— Но он ожидает ответа.

— И получит его.

— Когда?

— Когда я решу, что надлежит сказать.

Старик вновь сел.

— А теперь ступай. Ты поступил правильно, придя ко мне.

Этьен поклонился.

У самой двери Исаак остановил его.

— Этьен.

— Да, господин?

— Ты видел инквизитора прежде?

— Нет.

— И как он тебе показался?

Художник задумался.

— Человеком весьма учёным. Строгим, но любезным. Он говорил со мною спокойно и ни разу не повысил голоса.

Исаак долго смотрел на него.

— Понятно.

— Вы знаете его?

— Нет. Но слышал о нём.

— Что именно?

Старик помедлил.

— Достаточно, чтобы не желать его посещения.

Когда художник ушёл, Исаак велел Саре позвать Мирьям.

Девушка явилась вскоре, держа в руках небольшую вышивку, над которой трудилась последние дни.

— Ты звал меня, отец?

— Да, дитя моё. Сядь возле меня.

Она послушно опустилась на скамью.

— Что-нибудь случилось?

Исаак посмотрел на неё.

Мирьям была одета в простое шерстяное платье. Рыжие волосы её были тщательно убраны и покрыты лёгким платком, но несколько вьющихся прядей выбились у висков.
Лицо её казалось спокойным, и лишь в глазах отражалось лёгкое беспокойство, вызванное необычной серьёзностью отца.

— Сегодня приходил Этьен, — сказал Исаак.

— Художник?

— Да.

— Он хотел увидеть портрет?

— Нет.

Старик взял её руку.

— Мирьям, ты помнишь, о чём я говорил, когда согласился позволить ему писать тебя?

— Что портрет должен остаться в нашем доме.

— И что никто посторонний не увидит его без моего дозволения.

— Помню.

— Так вот, дитя моё, о нём стали говорить в городе.

Мирьям удивлённо подняла брови.

— О моём портрете?

— Да.

— Но кто мог его видеть?

— В том-то и дело, что никто. Люди говорят о том, чего не видели.

Она некоторое время молчала, затем улыбнулась.

— Тогда, быть может, они воображают нечто гораздо прекраснее того, что написал Этьен.

Исаак не ответил на улыбку.

— Дело серьёзнее, нежели ты думаешь.

Мирьям тотчас перестала улыбаться.

— Что произошло?

— О портрете услышал один церковный сановник.

— И что же?

— Он пожелал увидеть его.

— Кто этот человек?

— Арно де Труа.

Девушка повторила имя.

— Я не знаю его.

— И слава Богу.

Мирьям внимательно посмотрела на отца.

— Почему ты так говоришь?

Исаак не сразу ответил.

— Он инквизитор, дитя моё.

Она опустила глаза.

Некоторое время оба молчали.

— Но какое отношение имеет инквизитор к моему портрету? — спросила наконец Мирьям.

— Пока никакого.

— Тогда чего же ты опасаешься?

Исаак погладил её руку.

— Я прожил достаточно долго, чтобы знать: не всякое любопытство приносит благо.

— Но ведь я не совершила ничего дурного.

— Разумеется.

— И Этьен тоже.

— Знаю.

— Так почему же мы должны бояться?

Старик посмотрел на неё с такой печалью, что Мирьям невольно придвинулась ближе.

— Ах, дитя моё, — тихо произнёс он, — если бы в мире страдали лишь те, кто совершил зло, сколько слёз осталось бы непролитыми!

Она не нашлась что ответить.

Исаак осторожно коснулся её волос.

— Я не хочу тебя пугать. Быть может, всё окончится обыкновенным разговором, и через несколько дней мы сами будем удивляться своему беспокойству.

— Тогда что ты намерен делать?

— Посоветоваться с Гийомом.

— С нашим лекарем?

— Да. Он знает многих людей и умеет судить о человеческих поступках.

Мирьям кивнула.

Затем спросила:

— А портрет?

— Что портрет?

— Ты не велишь его снять?

Исаак задумался.
Ему не хотелось превращать вещь, подарившую столько радости, в предмет страха.

— Нет, — сказал он наконец. — Пусть пока остаётся на своём месте.

— Я рада.

— Но никому не рассказывай о случившемся.

— Даже Давиду, когда он вернётся?

Исаак посмотрел на дочь.

— Давиду мы расскажем сами. Я не желаю, чтобы он узнал обо всём от чужих людей и по своему обыкновению решил прежде действовать, а потом размышлять.

Мирьям невольно улыбнулась.

— Он рассердится, если услышит, как ты о нём говоришь.

— Он рассердится ещё больше, если узнает, что я прав.

На этот раз улыбнулся и сам Исаак.

Но улыбка его была недолгой.

В тот же день, ближе к вечеру, мэтр Гийом де Вильнёв посетил старого друга.

Они беседовали без свидетелей.

Исаак рассказал ему о приходе Этьена, а лекарь подтвердил всё, что слышал накануне от самого художника.

— Стало быть, ты уже знаешь, — сказал Исаак.

— Знаю.

— И что посоветуешь?

Гийом задумался.

— Прежде всего не принимать поспешного решения.

— Этого я и сам не намерен делать.

— Хорошо.

Лекарь прошёлся по комнате.

— Арно де Труа не из тех людей, кого можно легко обмануть. Но и не из тех, кто без причины затевает открытый спор.

— Ты считаешь, что он отступится, если я откажу?

— Не знаю.

— Ты говоришь так, будто опасаешься его.

Гийом остановился.

— Я опасаюсь не столько самого человека, сколько власти, которой он располагает.

Исаак кивнул.

— Власть редко бывает милосердна к тем, кто не может ответить ей тем же.

— А ещё реже — к тем, кто раздражает её отказом.

Старик долго молчал.

Затем спросил:

— Если я позволю ему увидеть портрет, что произойдёт?

— Этого никто не знает.

— А если не позволю?

— Тоже.

Исаак горько усмехнулся.

— Прекрасный совет, друг мой.

— Я не стану утешать тебя ложной уверенностью.

Лекарь сел напротив.

— Но есть одна вещь, которую следует помнить. Пока Арно знает лишь о портрете, а не о Мирьям. И пока он не видел её изображения, его интерес может угаснуть столь же быстро, как возник.

— Ты предлагаешь ждать?

— Недолго. И действовать осторожно.

Исаак опустил голову.

— Мне не нравится, что я вынужден размышлять о том, следует ли позволить постороннему человеку смотреть на изображение моей дочери.

— Мне тоже.

— Она ведь ещё совсем молода, Гийом.

Лекарь посмотрел на друга.

— Я знаю.

— Восемнадцать лет. Когда Рахиль умерла, Мирьям была ещё ребёнком. Я думал, что сумею уберечь её от всякого горя, если буду достаточно осторожен.

— Ни один отец не способен оградить своих детей от всего на свете.

— Знаю.

Исаак закрыл глаза.

— Но оттого не легче.

Гийом положил руку ему на плечо.

— Пока не случилось ничего непоправимого.

— Да.

Старик открыл глаза.

— Пока.

И вот минуло два дня, а Арно де Труа так и не получал никаких известий от художника.

Он занимался обычными делами, принимал посетителей, просматривал свидетельства и составлял письма. В его поведении не замечалось ни малейшей перемены.

Однако не единожды за это время он спрашивал брата Бернара, не приходил ли Этьен де Монтрей.

И всякий раз получал отрицательный ответ.

На третий день, после утренней молитвы, инквизитор велел позвать монаха.

— Брат Бернар, — сказал он, — мне кажется, наш живописец слишком долго размышляет над простой просьбой.

— Быть может, отец мой, владелец портрета ещё не дал ответа.

— Возможно.

Арно помолчал.

— Ты говорил, что изображение находится в доме богатого еврейского купца.

— Так утверждали люди.

— А сколько в Труа таких домов, где могли бы заказать дорогой портрет?

Бернар задумался.

— Несколько, отец мой.

— Несколько — не значит бесчисленное множество.

— Разумеется.

— Узнай, кому из них молодой художник оказывал услуги в последнее время.

Монах поклонился.

— Будет исполнено.

— Но не расспрашивай об изображённой девушке.

Бернар удивился.

— Почему, отец мой?

— Потому что люди охотнее говорят о денежных делах, нежели о семейных тайнах. А молодой художник, как мне известно, ещё недавно нуждался в средствах.

— Вы полагаете, что купец помог ему?

— Я полагаю, что всякий человек оставляет следы своих поступков, даже когда желает скрыть их.

Инквизитор подошёл к столу.

— И ещё, брат Бернар.

— Да?

— Не произноси моего имени при расспросах без необходимости.

— Понимаю.

— Хорошо. Ступай.

Когда монах удалился, Арно вновь обратился к бумагам.

Он не испытывал ни гнева, ни нетерпения.

Ему просто не нравилось оставлять вопросы без ответа.

В течение многих лет он привык к тому, что люди открывали ему свои тайны, иногда добровольно, иногда после долгих уговоров, а порой лишь тогда, когда уже не могли скрывать их.

Сопротивление, даже самое незначительное, не столько раздражало его, сколько возбуждало желание довести начатое до конца.

И в этом заключалась одна из опаснейших черт его характера.
Ибо человек, привыкший получать ответы на все свои вопросы, постепенно начинает считать всякое молчание личным оскорблением.



Брат Бернар возвратился лишь под вечер.

Он застал Арно за чтением.

— Отец мой.

Инквизитор поднял голову.

— Ну?

— Мне удалось кое-что узнать.

— Говори.

— Этьен де Монтрей несколько недель назад получил деньги от одного богатого торговца.

— За работу?

— Нет. Насколько я понял, это был заём.

Арно закрыл книгу.

— Любопытно.

— Художник впоследствии возвратил долг.

— Кто же одолжил ему деньги?

Бернар ответил:

— Исаак бен Элиэзер.

Инквизитор повторил имя медленно, словно желая запомнить каждое его звучание.

— Исаак бен Элиэзер.

— Да, отец мой.

— Еврей?

— Да. Торгует дорогими тканями, пряностями и красителями. Человек состоятельный, давно живёт в Труа.

— Семья?

— Вдовец. У него сын и дочь.

Арно поднял глаза.

— Дочь?

— Да.

— Сколько ей лет?

— Этого я не знаю.

Инквизитор некоторое время молчал.

— И ты уверен, что художник бывал в его доме?

— Да. Мне сказали, что он приходил туда вместе с лекарем, мэтром Гийомом де Вильнёвом, а после посещал дом ещё несколько раз.

— Лекарь де Вильнёв?

— Именно.

Арно слегка нахмурился.

Имя лекаря было ему знакомо.

— Стало быть, старый купец пользуется расположением христианского врача.

— По-видимому, они давно знакомы.

— Вот как.

Инквизитор поднялся.

За окном сгущались сумерки.

— Ты хорошо исполнил поручение, брат Бернар.

Монах поклонился.

— Благодарю, отец мой.

— Теперь можешь идти.

Но когда Бернар уже приблизился к двери, Арно остановил его.

— Постой.

Монах обернулся.

— Ты сказал, у купца есть дочь.

— Да.

— Узнай завтра, как её зовут.

— Будет исполнено.

— И более ничего.

Бернар удалился.

Арно остался один.

Он подошёл к камину, протянул руки к огню и задумался.

Теперь разрозненные сведения начали складываться в определённую картину.

Молодой художник, нуждавшийся в деньгах.

Богатый еврейский купец, оказавший ему помощь.

Необыкновенный портрет девушки.

Молчание художника.

И дочь купца, о которой пока не было известно почти ничего.

Всё это могло оказаться простым совпадением.

Но Арно не любил совпадений.

Он предпочитал видеть за ними порядок, который надлежало раскрыть.

Впервые за всё время он почувствовал нечто большее, нежели праздное любопытство.

Ему захотелось увидеть портрет собственными глазами.

Не потому, что он уже вообразил красоту изображённой девушки, и не потому, что питал к ней какие-либо чувства, — он ещё не знал ни её лица, ни её имени.

Но потому, что изображение это стало предметом, к которому вели все нити маленькой тайны, возникшей посреди обыкновенной городской жизни.

А тайны, однажды привлёкшие внимание Арно де Труа, редко оставались нераскрытыми.



В тот же вечер, когда в монастырской комнате инквизитора догорали последние поленья, в доме Исаака бен Элиэзера Мирьям поднялась наверх.

Она пришла за книгой, которую оставила возле окна ещё утром.

В комнате было тихо.

Последний свет осеннего дня ложился на деревянный пол и освещал стену, где висел её портрет.

Девушка остановилась перед ним.

Она уже привыкла к изображению, однако всякий раз, оставаясь с ним наедине, испытывала странное чувство, будто смотрит не на собственное лицо, а на лицо другой женщины, очень похожей на неё, но знающей нечто такое, чего сама Мирьям ещё не знала.

Этьен действительно сумел передать выражение её глаз с необыкновенной точностью.

Но была в этом изображении и лёгкая печаль, которой девушка не помнила в себе во время сеансов.

Мирьям приблизилась.

— Отчего ты так смотришь? — тихо спросила она у собственного изображения.

Разумеется, портрет не ответил.

Девушка улыбнулась своей причуде и уже собиралась отойти, когда услышала за спиной голос отца.

— С кем ты разговариваешь, дитя моё?

Она обернулась.

Исаак стоял в дверях.

— С самой собою, отец.

— И что же ты себе говоришь?

— Спрашиваю, отчего Этьен изобразил меня такой печальной.

Исаак подошёл ближе.

Некоторое время он смотрел на портрет.

— Быть может, — сказал он наконец, — художник увидел в тебе то, чего ты сама ещё не замечаешь.

— Что же?

Старик улыбнулся.

— Душу, дитя моё. А душа человеческая всегда глубже, нежели нам кажется.

Мирьям взяла его под руку.

— Ты сегодня тоже печален.

— Разве?

— Я вижу.

Исаак посмотрел на дочь.

— Значит, ты наблюдательнее многих живописцев.

Она прислонила голову к его плечу.

— Я не хочу, чтобы ты тревожился из-за моего портрета.

— Я тревожусь не из-за портрета.

— А из-за чего?

Он обнял её.

— Из-за того, что люблю тебя.

Мирьям подняла голову.

— Но разве любовь должна приносить тревогу?

Исаак задумался.

— Не всегда. Однако тот, кому дорого другое человеческое сердце, уже не может быть совершенно беспечен.

Она ничего не ответила.

Они ещё некоторое время стояли перед изображением, и последние лучи солнца медленно покидали комнату.

Затем снизу донёсся голос Сары, звавшей их к вечерней трапезе.

— Пойдём, отец, — сказала Мирьям.

— Пойдём.

Исаак уже направился к двери, но вдруг остановился и оглянулся.

Портрет оставался на стене против окна.

В наступавших сумерках лицо изображённой девушки казалось почти живым.

Старик невольно подумал, что следовало бы снять его и спрятать от чужих глаз.

Но тотчас устыдился собственной мысли.

Разве мог он, человек, проживший столько лет, поддаться страху перед одним лишь слухом?

Разве не было в его доме иных вещей, гораздо более опасных, нежели невинное изображение любимой дочери?

И всё же, уходя, он прикрыл дверь плотнее обыкновенного.



Наутро брат Бернар принёс инквизитору последнее известие.

— Я узнал имя дочери Исаака бен Элиэзера, отец мой.

Арно поднял глаза от книги.

— Как её зовут?

— Мирьям.

Инквизитор повторил:

— Мирьям.

Он произнёс это имя без особенного выражения.

— И сколько ей лет?

— Восемнадцать, насколько мне удалось выяснить.

— Замужем?

— Нет.

— Хорошо.

Арно вновь открыл книгу.

Бернар ожидал.

— Будут ещё распоряжения, отец мой?

Инквизитор помолчал.

— Да. Передай Этьену де Монтрею, что я ожидаю его ответа.

— Сегодня?

— Сегодня.

— А если он скажет, что владелец портрета отказал?

Арно поднял голову.

На его лице появилась спокойная, почти доброжелательная улыбка.

— Тогда мы поблагодарим его за усердие и обратимся непосредственно к владельцу.

Бернар поклонился и вышел.

Арно некоторое время смотрел на закрытую дверь.

Затем взял перо и написал на свободном краю листа два имени:

Исаак бен Элиэзер.

Мирьям.

Он не знал ещё, как выглядит девушка, чьё имя только что услышал.

Не знал, что она любит читать старые книги, что умеет смеяться над шутками брата, что заботится об отце и по вечерам вышивает при свете свечи.

Не знал, что в доме, где она выросла, память о покойной матери хранят с нежностью, какой не измерить ни золотом, ни драгоценными камнями.

Для него она пока была лишь именем на пергаменте.

Но именно в тот час, когда перо инквизитора вывело последние буквы, случилось нечто, чего не могли предвидеть ни старый Исаак, ни молодой Этьен, ни благоразумный лекарь Гийом де Вильнёв.

Имя девушки, прежде принадлежавшее только её семье, друзьям и людям, знавшим её с детства, оказалось записано рукой человека, привыкшего считать всякое своё желание делом, заслуживающим исполнения.

И хотя между тем утром и великим несчастьем лежало ещё немало дней, хотя в доме купца по-прежнему готовили вечернюю трапезу, ожидали возвращения Давида и говорили о самых обыкновенных житейских заботах, незримая нить уже протянулась от тихой верхней комнаты, где висел портрет, к монастырскому столу Арно де Труа.

И никто ещё не ведал, сколь крепкою окажется сия нить и сколько человеческих судеб будет ею связано.


Рецензии