Ягодка
Ядя была миловидной брюнеткой с красивыми открытыми карими глазами и алыми губками. Косметикой она не пользовалась, кроме яркой помады. Но и без помады губы у нее отличались естественным приятным блеском. Когда-то вся ее семья переехала из деревни в город и поселились в трехкомнатной квартире старого дома. Еще тогда говорили, что дом этот скоро пойдет на капитальный ремонт, а всем дадут новые квартиры со всеми удобствами в новых районах, и все члены ее семейства с тех пор стали ждать этого счастливого момента. Они прождали уже двадцать пять лет, много воды утекло с тех пор и многое изменилось, но ожидание продолжалось. Их семья поначалу состояла из родителей, старшей сестры Марыси с двумя детьми, среднего брата Тадика и нее. Вскоре ее выдали замуж зачем-то за жениха из деревни. Устроили свадьбу в городской квартире, одели в фату и красивое гипюровое платье до пола, много ели, пили, пели и сбагрили ее назад в деревню. Примерно через два года, пока она еще жила у мужа, Ядин отец внезапно скончался. Его гроб стоял буквально на том же месте, где когда-то одиноко стояла перепуганная дочь в фате и белом платье. Но еще через какое-то время она из деревни сбежала, потому что молодой муж ее был горький пьяница, бросался на нее иногда с кулаками, и сил это выносить не было никаких. Главное - она родила мертвого ребенка. После этого она вернулась в город тихая, бледная, осунувшаяся, но семья приняла ее в штыки, потому что она претендовала на отдельную комнату. На тот момент самую маленькую комнату занимала овдовевшая мать. Тадик уже привел в дом свою будущую жену и жил с ней в средней, а Марыся с двумя детьми занимала самую большую комнату в квартире. Все шипели на Ядю, но мать немного подумала, младшую дочку свою все же не стала обижать, не по-божески это, и перешла жить к старшей. А еще через какое-то время из тюрьмы вышел Чеська, Марыськин муж, и тут такое началось, что все в голос закричали караул. Чеська орал диким голосом: “Курвы, всех перережу”, - и носился с ножом по всей квартире. Марыська с матерью и детьми бросились наутек через длинный балкон к соседям, у которых по счастью, у единственных в доме, был телефон, и они вызвали милицию. Чеську повязали, и больше его никто никогда не видел. Но после того случая у Марыськи начались страшные запои, она перестала ходить на работу, готовить, следить за детьми. Вместо нее на место продавца овощного магазина вышла Ядя. Пришибленная она была тогда и забитая какая-то, считала плохо. У нее случилась недостача. Директорша магазина сказала ей, что такой дуре, как она, только в уборщицы идти. И Ядя пошла в уборщицы. Работала то там, то сям, потом прочитала в газете, что троллейбусному парку нужны водители, ремонтники и уборщицы, и поехала устраиваться туда. В конторе ей сказали, что зачем ей в уборщицы, можно ведь и водителем троллейбуса стать. Она, деревенская девчонка, конечно же, не могла и вообразить, что такая специальность ей подойдет, но раз предложили, чем черт не шутит. И она пошла на курсы вождения троллейбусов. Дело ей это понравилось, как будто глаза открылись на город, на его красоту, на людей, вдруг обнаружилось, что целый большой троллейбус ей подчиняется. Ядя с успехом сдала экзамен на вождение и получила, как ей казалось, престижную работу. Она повеселела, почувствовала себя нужной и даже стала обращать внимание на мужчин. Особенно ей нравился молодой человек из соседней квартиры, высокий черноволосый красавец. Но куда там ей до него, ученого, студента университета. Все это она понимала, но все равно замирала каждый раз, когда встречала его на общем балконе и погружалась в девичьи мечтания.
Однажды после смены к ней подошел один конторский служащий, которого она едва ли знала. Он напомнил ей, что ведь это он порекомендовал ей когда-то идти в водители. Ядя удивилась, сказала, что совершенно не помнит, с кем тогда разговаривала, ей все были на одно лицо. Но она поблагодарила за добрый совет, подтвердила, что ей нравится ее работа. Мужчина был внешне не интересный по ее мнению, даже не улыбнулся ее вежливым словам. Особенно удручал его настороженный угрюмый взгляд и косолапая походка. Он представился, звали его Адомаc. На самом деле его звали Адам Радецкий, но для удобства он использовал литовский вариант своего имени, Адомас Радецкис. Он предложил даме подвезти ее домой на машине. Ядя обрадовалась, целый час времени будет сэкономлен. Они ехали и рассказывали друг другу о своей жизни. Адомас сразу сказал, что женат, что есть у него сын, большой, что живут они в пригороде. Ядя тоже стала рассказывать о себе, о своем неудачном замужестве, о своей семье, о пьянстве старшей сестры. У нее не было подруг, очень хотелось с кем-то поговорить. Адомас, в основном, молчал, внимательно слушал. Он подвез ее к самому дому и уехал, назад торопился. Ему от своего пригорода до троллейбусного парка было рукой подать, а от центра назад в пригород - свет неблизкий.
Так они познакомились, стали здороваться друг с другом, когда изредка Ядя появлялась в конторе. Ей казалось, что тот разговор ничего не значит, но все-таки зачем-то Адомас с ней заговорил, почему-то он ее помнил с самой первой их встречи. И почему это она о нем думает, хотя он ей совсем не нравится. Угрюмый какой-то, да и женатый к тому же. И вот месяца через три, во вторник, в ее выходной, часов в одиннадцать утра, когда никого в доме не было, кроме Марыськи и матери, которые давно на глаза никому не показывались, на пороге их квартиры появился Адомас. Он был с двумя пакетами горячих пирожков: с мясом и повидлом. Осторожно озираясь, прошел через большую пустынную с закопченными стенами кухню и оказался в маленькой, но светлой и уютной комнатке Яди. Она была оглушена его приходом, совсем растерялась, испугалась и как будто онемела. Он обнял ее так крепко, что казалось она вот-вот задохнется, и сказал: “Кохам че”. Уже после того, как все между ними произошло, Ядя бросилась варить кофе на электроплитке. Кухонной плитой она давно не пользовалась, и братова ее, Тадика жена, тоже не пользовалась, брезговали. Каждый готовил в своей комнате. Детей Марыськиных кормили по очереди, то Ядя, то братова. А Тадик ходатайствует, чтоб Марыську лишили родительских прав и определили детей в школу-интернат. А Марыське все до лампы, пьет с утра до ночи и с ночи до утра, опухла наверно. Мать перестала ходить, лежит за перегородкой, запаршивела вся, ополоумела, голодная, но Марыська никого в комнату не пускает, кроме детей. Они бабку-то свою и кормят, когда приходят после школы. Все это Ядя рассказывала, пока разливала кофе по чашкам, раскладывала пирожки. Адомас ни о чем не переспрашивал, слушал молча, выпил кофе, поцеловал свою ненаглядную и был таков.
Их отношения продолжались без особых перспектив на будущее, потому что Адомас сказал четко и прямо, что никогда не разведется, не может этого сделать, хотя причин не объяснял. Дескать, принимай меня так, или никак. Но несмотря на такую его жесткую прямоту, Ядя все равно лелеяла надежду, что когда-нибудь что-то изменится в лучшую сторону. Она не сомневалась, что он любит ее, отвечала на его чувство, не хотела давить. Правда, ее брат, блюститель нравов, после того, как устроил своих племянников в интернат, принялся за моральный облик младшей сестры, корил ее, что она встречается со старым сорокалетним! женатым мужиком и что ничего хорошего из этого не выйдет. Ядя молчала, но знала, что лучше так, чем в деревне с мужем-пьяницей. Через год умерла мать. Без прощания у гроба ее просто отвезли на кладбище и похоронили. По такому случаю Марыська вылезла из своей непрерывной пьянки, оделась и повязала черный платок. Она была на себя не похожа, толстая, дряблая старуха. После похорон опять принялась за старое. А еще через пару недель Ядя узнала, что беременна. Какой восторг, ей вот-вот уже должно было исполнится 32, и, наконец-то, боженька смилостивился над ней и посылает ребеночка. Бардзо дзенькуе, Матко Боска!, - возносила она молитвы к Божьей Матери и даже сходила в костел. Она сразу рассказала о новости Адомасу, и впервые в его осторожных, несчастливых глазах блеснул огонек радости, но он строго предупредил, чтоб Ядя не делала никаких глупостей. Нет, конечно, жениться на ней он не собирался, но поможет, чем сможет.
У Яди родился мальчик как две капли воды похожий на нее с черненькими волосиками, ясными доверчивыми глазками, нежной белой кожей и розовыми яркими губками. Началась самая счастливая полоса ее жизни. Адомас помог ей с коляской, кроваткой, он даже подарил ей золотое кольцо с рубином в благодарность за сына. Из роддома они возвращались вместе, и он ревниво озирался вокруг, как бы говоря: “Кто тут еще смеет называть мою королеву матерью-одиночкой?” Ядя похорошела, располнела, с удвоенной энергией хлопотала над своим малышом, крутилась как белка в колесе. После окончания декретного отпуска успевала все: стирала, готовила утром, на заре, еще до ухода в ясли и на работу. Белье и одежда блестели чистотой, комнатка была в безупречном порядке. Адомас отремонтировал старую ванну в квартире, установил колонку, и теперь не только Ядя, но и вся семья ее брата, у которого родилось двое девочек, стали пользоваться этим удобством. Новорожденного сыночка назвали Роландас. Адомас хотел, чтобы имя начиналось с буквы “р”, как его фамилия. Роландас рос здоровым, крепким и счастливым ребенком. Когда ему шел пятый год, Ядя снова забеременела. Но теперь-то уж она была этому совсем не рада. Ну куда еще и второго рожать в эту тесноту. Адомас чуть ли не силой запретил ей думать об аборте. И она родила второго мальчика на сей раз как две капли воды похожего на Адомаса. Малыш был рыжий, со светлыми недоверчивыми настороженными глазками, розовощекий, а когда плакал, становился красным. Раймондас, так назвали второго ребенка, подрос и косолапил так же, как и его папа, да и недоверчиво озирался по сторонам точь в точь, как родитель. Адомас с удовольствием смотрел на свою уменьшенную копию. Ядя после рождения второго сына перешла на более легкую работу в школе троллейбусных водителей. Помещение школы находилось в центре города, она там занималась конторской работой, приемом заявлений, и лишь раз в неделю вела инструктаж или принимала экзамены. Теперь у нее была обычная рабочая неделя, а не скользящий график с ночными сменами, и выходные падали на субботу-воскресенье, как у всех нормальных людей. На работе она познакомилась с Марией и подружилась с ней. Не к добру была эта дружба, чувствовал Адомас. Со временем Ядя стала какой-то строптивой, раздражительной, недовольной. Ну и чему радоваться-то, все достало. Живут втроем друг у друга на головах, дети вынуждены спать в одной постели, семейное положение не пойми какое. И как только она могла позариться на такого дурня, как Адомас. Марыська, старая курва, пьет зараза, и никакая холера ее не берет, а у нее самой вдруг высокое давление обнаружили, гипертонию. Зато у ее сотрудницы Марии все образцово-показательное: и муж, и дочь почти взрослая, и квартира со всеми удобствами в новом районе. Эх, прозевала, промотала она свою жизнь, горевала Ядя. Да и жену Адомаса тоже ведь никакая холера не берет, продолжала она свои злобные мысли. Она больна, больна, да всех здоровых переживет. Да чтоб они все провалились, холера ясна, за то, что заели ее жизнь. Спохватившись, она гнала злость и обиду из сердца, но плохо получалось. Наверно, надо в костел сходить, испуганно думала она.
На фоне этого нового состояния ее души и перемен в характере Виктор случился очень даже кстати. Придя домой, Ядя разделась, легла, сжала в руке бумажку с его телефоном и сладко уснула с мечтами о чем-то прекрасном. Утром ее рука с бумажкой горела как будто от стыда. Но, чтобы позвонить ему, нужно было отлучиться из дому к ближайшему телефону-автомату. Было не до того, суббота. Адомас должен был приехать в воскресенье. Ей было стыдно. А чего вообще-то она должна стыдиться? Замужем она что ли? В общем, позвонила она Виктору только в понедельник с работы и дома его не застала. Не было тогда еще автоответчиков. Значит не судьба, может оно и к лучшему, с облегчением подумала Ядя. Но тем не менее названивала ему каждый день, никто не отвечал. Наверно, он на работе. Но ведь и она тоже на работе. Лишь в пятницу она догадалась позвонить ему по дороге домой из телефона-автомата, и он, наконец, ответил.
– О, пани Ядвига, честь имею! - обрадовался он, играя роль галантного кавалера. Ядя не очень понимала, рад ли он на самом деле, или просто выпендривается, разыгрывает ее.
– А не хотели бы вы посетить нас в наших палестинах? - продолжал иронизировать неисправимый Виктор. Ядя растерялась, не совсем его понимая, и молчала.
– Эй, правда, я очень рад вашему звонку. Приходите к бедному одинокому медведю в его берлогу, - опять шутил витиеватый Виктор.
– Когда? - коротко с волнением в голосе спросила Ядя.
– Ну хоть завтра. Запишите адрес.
Что она делает, что она творит? - весь вечер вопрошала себя Ядя. Она молилась, раскаивалась, уже просила об отпущении грехов и о помощи у Матки Боски милосердной. С утра в субботу нажарила для детей оладьев на кефире. На обед в холодильнике еще был суп и бигос. Роландас сам все разогреет. Какой же он у нее ответственный, самостоятельный, уважительный. Весь в нее. Вот и она такая же: женщина приятная, аккуратная, ко всем с уважением, пониманием, говорит на трех языках. Ну неужели не найдется для нее на свете хоть немного женского и человеческого счастья. Она собралась, оделась в самое лучшее нижнее белье, узкую юбку, розовый свитерок и сказала детям, что едет проведать приятельницу, вернется часам к семи/восьми.
Виктор при встрече манерно расцеловал ее руку, опять шутливо называя ее то пани, то мадам, с удовольствием вдохнул ее духи и похвалил запах, сразу распознав “Byt mozhe”… Квартира у него была двухкомнатная, со всеми удобствами, небольшой, но уютной кухней, обитой шалевкой, самый шик того времени. Ядя широко раскрывала глаза в восхищении и одобрительно вздыхала. Особенно ее впечатлили полки с книгами во всю стену в гостиной.
– Вы все это прочитали? - спросила она с наивным почтением.
– Ну почти. Такой я вот эрудит-ерундит, - иронически усмехнулся Виктор.
Ядя была уверена, что он какой-нибудь профессор, но на самом деле Виктор был всего навсего водителем у важного начальника. На кухне он угощал ее сладким ликером и конфетами, курил. Она бросилась к плите что-то ему приготовить, но у него ничего не было, кроме батона и яиц. Ядя принялась жарить гренки: “ Я спрытная, сейчас все сделаю, ну как без еды.” Виктора покоробило слово “спрытная”, выдававшее в ней женщину малограмотную. “Вот так живу бобылем, и еды мне не надо”, - резюмировал он. А Ядя впервые услышала слово “бобыль” и подумала, что это бабник. Пока она жарила, он обнял ее сзади, стал гладить. Не стали они есть гренки, а стали целоваться, обниматься и ушли в спальню. После жаркой любви Ядя заторопилась домой. Виктор вызвал ей такси. У него самого машины своей не было. “Сапожник без сапог”, - шутил он.
Ядя была снова счастлива, возбуждена до предела, всю ночь вспоминала Виктора, строила планы на будущее, мечтала о том, как выйдет за него замуж, переедет в его прекрасную квартиру со своими детьми. Дети поселятся в спальне, а они с Виктором будут жить в комнате с книгами и телевизором. Она уже мысленно представляла, какую мебель нужно будет купить для детей и как все переставить в спальне. На следующий день в воскресенье приехал Адомас. Обычно он брал детей куда-нибудь в кино, или в бассейн, или на теннис. Потом вел их обедать в детское кафе “Никштукас”, а Ядя тем временем делала покупки, готовила на следующую неделю, убирала, стирала. Адомас сразу заподозрил, что с ней что-то не то: глаза горят, губы блестят. А ведь у них уже давно не было близости. Многое мешало, дети выросли, на ночь он никогда не оставался, да и Ядя ласку его отвергала. Надоел он ей, смиренно думал Адомас, понимая, что не смог он по-настоящему осчастливить свою любимую женщину. Он бы с радостью купил для нее отдельную квартиру, но в его стране торговать квартирами запрещено. После прогулки, он вызвал Ядю к себе в машину для разговора, чтобы дома не скандалить. И она решительно выдала ему все начистоту. Что надоела ей такая жизнь, что да, появился у нее друг, что он, Адомас, ей не муж, не брат, не судья, и пусть только попробует помешать. “Курва!! Ошалела!! - взорвался Адомас. – Я отец твоих детей, и мне не все равно, с кем шляется их мать-шлюха”. “Ты сам, курва, двоежёнец проклятый, вали к своей инвалидке”, - парировала взбешенная Ядя и выскочила из машины. “Как бы тебе не пожалеть обо всем!” - выкрикнул ей вслед Адомас и уехал. У него дыхание перехватывало от бессилия, обиды и злости всю дорогу домой. Если б только она знала, как ему тяжело.
Отношения с Виктором развивались. Постепенно выяснилось, что больше он жениться не собирается, потому что ему хватило первого брака, что развелся он, потому что с женой не сошлись характерами, и больше он не хочет никому портить жизнь. Десятилетний сын приходит к нему по выходным. Всех детей на свете он называл спиногрызами, в шутку, разумеется. Но, несмотря на отсутствие серьезных планов, все равно он звонил Яде на работу, часто навеселе, предлагал встретиться. Они встречались. В основном, у него дома, обязательно с выпивкой, что помогало им обоим расслабиться и отвлечься от тягостных обстоятельств и грустных мыслей. Несколько раз побывали и в кино с заходом в кафе после сеанса. Выслушав Ядю о ее жизни, он особого участия к ее ситуации не испытал. Всех замучил “квартирный вопрос”, иронизировал он. Но Ядя не ловила фишку, “Мастера и Маргариту” она не читала. Еще он сказал, что ей давно уже нужно было построить кооператив, а не ждать капитального ремонта. Вот он сам лично в 34 года уже был обладателем собственной квартиры и лишь после этого завел семью. Но видишь, Ягодка, даже жилплощадь не помогает укреплению семейных уз, - поучал он. Ягодкой он ее называл, чтобы не называть Ядей. Терпеть не мог это имя. И полное имя Ядвига тоже резало его нежное ухо. Ядвига-задвига рифмовал он для себя. А вот этой рифмой с ней поделился: “Не найду противоядия от моей сладчайшей Яди я”. Ей понравилось. Вообще она находила его очень своеобразным, незаурядным человеком, недооцененным и потому разочарованным в жизни. Она была убеждена, что он заслуживает большего, и гордилась тем, что нравится ему. “Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним”, - приговаривал он. В самой глубине души Ядя вопреки равнодушно-усталой и скептической натуре Виктора таила надежду, что когда-нибудь он все-таки опомнится и женится на ней. С чего бы он стал менять свои намерения, она объяснить не могла, но блажен, кто верует. Как-то он сказал ей, что ценит в женщине бескорыстие. “А у меня нет никакой кОрысти,” - спохватилась Ядя, ставя ударение в этом слове на “о”. Вообще особой грамотностью речи она не страдала, несмотря на явные потуги слыть интеллигентной. Стремление выглядеть интеллигентной делало ее лишь более манерной. Интеллигентность не в правильных ударениях заключается, а в чуткости и доброте, утверждала она и продолжала говорить “пОняла”, “сИроты”, “молет” кофейные зерна вместо мелет, и тому подобное. Виктор посмеивался над ней в душе, но прощал. Виделись они не чаще одного раза в неделю. По воскресеньям к детям по-прежнему приходил Адомас. С Ядей почти не разговаривал, но с удовлетворением замечал, что первоначальная радость в ней от знакомства с новым мужиком поугасла, гонор испарился.
Года через полтора после знакомства собрались они как-то вдвоем с Виктором в кино. Ядя купила билеты, договорились встретиться у кинотеатра, но Виктор так и не пришел, что было очень на него не похоже. Ядя не знала, что и думать. Звонила ему несколько раз из телефона-автомата - ни ответа, ни привета. И она решила поехать к нему прямо домой. А вдруг случилось что. Была, как обычно, суббота. Приехала, позвонила в дверь. Он открыл, но внутрь ее не пустил, вышел на лестничную клетку и коротко полушепотом объяснил, что неожиданно вернулась жена, плачет. “Прости, не мог предупредить тебя заранее”, - извинился он. Торопливо зашел назад и закрыл дверь перед ее носом, прежде чем обалдевшая Ядя успела что-то понять. Значит, это все? - медленно соображала она. Какая к чертям собачьим еще жена, ведь они развелись. Это был удар под дых. Она возвращалась домой пешком, давая себе достаточно времени, чтоб переварить горе. Шла почти час, через мост, вдоль шоссе, по которому когда-то сама гоняла на троллейбусе. Матка Боска, что с ней не так? Почему же не везет ей в этой жизни? Стоял октябрь, вокруг сияла золотая осень, на город медленно спускались сумерки. Домой пришла уже, когда стемнело, задыхаясь, поднялась по крутой лестнице. В комнате горел свет, мальчишки резались в какую-то настольную игру, кричали, смеялись. Боже, какое счастье, что они у нее есть! Чего она ищет, куда носится, что ей в конце концов надо? Всю ночь она не могла уснуть, наливала капли, пила таблетки, плакала, просила прощения у Боженьки. Утром приехал Адомас и с тревогой увидел, что Ядя бледная, потускневшая, с красными кругами под глазами. Он даже спросил, не заболела ли она. Вшистко в пожондку, - ответила она и резко отвернулась, чтобы он не увидел ее слез.
На следующий день Виктор позвонил ей на работу и довольно мрачно, без своих обычных шуток-прибауток, сообщил, что нужно поговорить. Условились встретиться в сквере сразу после ее работы. На Яде лица не было, когда она пришла на свидание. Виктор попытался ее развеселить: “ Ягодка, улыбнись. Бледность делает тебя поэтичной”. Он предложил ей сесть на скамейку и начал объяснять, что его бывшая жена, мать его сына, решила к нему вернуться на время, пока не получит отдельное жилье. Ведь она после развода ушла к родителям, а с родителями совместная жизнь бывает еще хуже, чем с мужьями. Так-то, Ягодка. Сейчас, стало быть, нам надо встречи прекратить, но это временно. Не стоит расстраиваться, ничего трагического. Ядя хотела спросить, сколько времени бывшая жена собирается у него оставаться, но у нее ничего не получалось, язык во рту не поворачивался и было трудно вздохнуть. Виктор, глядя на падающие листья, торжественно и грустно произнес: “Отговорила роща золотая…”. Потом взглянул на застывшую Ядю. Он не узнал ее. Она была уже не бледная, а какая-то черная. Обычно полные яркие губы стали серыми и уплыли вниз. Он испугался, заметался. Попросил какую-то старушку побыть рядом с Ядей, пока он сбегает к телефону и вызовет Скорую помощь. К Яде подошли еще какие-то люди, просили ее поднять руку. Она не могла. Появилась Скорая. Виктор поехал вместе с Ядей, держал ее за руку, успокаивал. Она все слышала, но как бы сквозь подушку, и не могла ничего сказать. Думала о детях, об Адомасе, как они все расстроятся. Ей было их всех очень жалко, но почему-то совсем не жалко Виктора. Хотела передать ему рабочий телефон брата. Язык не слушался, пальцы не слушались, очень сильно болела голова. В больнице Виктор пробыл долго, потом ему сказали, что Ядвига скончалась от обширного инсульта. Он остолбенел, руки дрожали. Как сообщить родным, детям? Первым делом догадался позвонить Марии, Ядиной подруге. Но брату о беде уже сообщила какая-то старушка, свидетельница сцены в сквере. Тадик бросился в больницу и уже тоже все знал. Не стало его сестры, самой младшей из них, самой красивой. А Марыська, пся крев, живет курва, не просыхая. Где справедливость, где ты Господи? Почему убиваешь женщину, которой жить и жить, детей растить.
На похоронах слово держала ее подруга Мария. Говорила очень тепло об ушедшей, очень умно. Адомас сидел на скамейке ближайших родных и угрюмо поблескивал глазами на Марию - это из-за нее Ядя сошла с верного пути. Маленький Раймондас прижимался к нему справа и всхлипывал, а Роландас сидел слева от него, вытянувшись в струнку и внимательно вглядываясь широко распахнутыми, очень грустными глазами в происходящее. Он не мог поверить, что его любимой мамы больше нет на свете. Виктор на похороны не пришел. Еще не хватало там любовнику мелькать, косвенно виновному в смерти хорошей женщины. Он просто напился.
Адомас забрал детей к себе в свой дом, перевел их в тамошнюю школу. Жена Адомаса страдала шизофренией, как и их общий сын. Жену он знал свою еще со школьной скамьи, когда она была хорошенькой улыбчивой девочкой. После школы она даже закончила университет. Они поженились, у них родился ребенок. Но после родов жену как будто подменили. Она не могла заниматься ребенком, боялась всего и чуть не покончила самоубийством. Он буквально вынул ее из окровавленной ванны с перерезанными венами. Тогда еще он поклялся, что никогда ее не бросит. Ее спасли, долго лечили. Адомас всю жизнь ходил за ней, как за ребенком, следил за приемом таблеток. А его маленького сына растила теща. Он так надеялся, что мальчик будет здоров, но, увы, и у него еще до окончания техникума, случился психоз, и в результате ему поставили тот же диагноз, что и жене. Ген пальцем не раздавишь. Вот поэтому не мог он уйти из семьи.
Примерно через год старый дом, действительно, пошел на капитальный ремонт. Всем стали выделять новые квартиры. Тадик хлопотал, чтоб и детям Яди тоже досталось отдельное жилье, зря они что ли жили в таких условиях столько лет. И он добился этого. Роландасу вот-вот исполнялось 17. Даже Марыське выделили комнату где-то.
Виктор нашел себе другую даму сердца, выпивал по-прежнему, балагурил. Он не вспоминал Ядю. Все-таки у них было мало общего, а прокручивать в памяти, как она на его глазах сыграла в ящик, было неприятно. Бывшая жена его с сыном переехала через год в отдельную квартиру, точнее комнату в общежитии, а еще года через три не на шутку заболела. Виктор ходил к ней в больницу, носил передачи. Но и она тоже умерла совсем молодой, не дожив и до 40. И что это мои женщины дают дуба? - удивлялся он.
Нью-Йорк, Ноябрь 2026
Свидетельство о публикации №126111308748