Мастер Кирилл. 12 часть. Мечты и реальность
Они всё видели. Как Иван работает рассеянно, но весело. Как он поглядывает на дверь — не пора ли. Как он уходит быстро, торопливо, будто боится опоздать. Они переглядывались с улыбкой и ждали, когда он сам расскажет. Не лезли, не спрашивали. Знали: придёт время и он сам скажет.
А Кирилл не понимал, что происходит с отцом.
Отец в эти последние дни был очень странный. Весёлый, но не так, как обычно. Задумчивый, но не так, как всегда. Он улыбался чему-то своему, не слышал, когда к нему обращались, и всё время куда-то торопился. Кирилл смотрел на него и не узнавал. Это был его отец и будто не его. Будто в нём поселился кто-то другой. Кто-то, кого Кирилл не знал.
А дома почти все в семье заметили перемену.
София так сразу. Она смотрела на отца внимательно и видела: что-то с ним случилось, что-то хорошее. Что-то, от чего он светится. Елена и Акулина перешёптывались. Фёдор хмурился. А Прасковья бабьим чутьём поняла: здесь не без женщины!
Она смотрела на Ивана, когда он возвращался поздно, когда уходил рано, когда улыбался невпопад, и думала: Наверняка кто-то у него появился. И это «кто-то» жгло её. Она старалась подглядеть. Прислушивалась, когда он приходил. Смотрела, куда он собирается. Ждала, когда он проговорится. Но он не говорил. Молчал.
Кирилл теперь приходил домой из мастерской один. После работы Иван обычно брал его с собой, шли, разговаривали. А теперь Прасковья начинала расспрашивать мальчика:
— Где отец? Куда он пошёл? С кем?
— Не знаю, — отвечал мальчик. И это была правда. Он не знал. Отец сказал: «Иди домой, я скоро». И Кирилл шёл. Один. И не понимал, куда делся отец. И почему он не с ним.
В очередную встречу, когда уже так пахло в воздухе весной. И ноги неслись быстрее обычного на встречу. Ивану хотелось рассказать Анне о своей жизни всё. Что было до нее, до Анны.
И в тот вечер он рассказал ей про жену Марфу. Как он увидел её у церкви, которую строил. Как она смотрела на его работу, не отрываясь. Как он влюбился сразу, навсегда. Как она умерла в родах, оставив его одного с шестью детьми.
Анна всплеснула руками: — Шестеро!
— Шестеро, — кивнул Иван. — Но они самостоятельные. София уже невеста, Степан при мне работает, Фёдор при деле. А младшие — они растут. Они хорошие. Ты бы их увидела…
Он говорил быстро, с гордостью, с любовью. А Анна слушала и что-то в ней сжималось. Шестеро. Это много. Это очень много. Это не просто «дети» — это жизнь, целиком занятая ими. И она, Анна, которая жила одна три года, которая привыкла к тишине, к пустому дому, она вдруг поняла, что войти в эту жизнь будет непросто.
А Иван продолжал:
— И Прасковья помогает. Сестра Марфы. Она приехала, когда Марфа умерла, — и осталась. Ведёт дом. Смотрит за младшими. Без неё я бы не справился.
Анна остановилась.
— Прасковья? — переспросила она. — Сестра твоей жены? Живёт с тобой?
— Да, — сказал Иван, не понимая, почему она так посмотрела. — Шесть лет уже! Она хорошая, добрая. Дети её любят.
Анна молчала. Шла рядом, смотрела под ноги, на снег. И думала.
Чужая женщина в доме. Рядом с Иваном. Шесть лет! Ведёт хозяйство, смотрит за детьми, ждёт его с работы. Сестра покойной жены — это не просто «помощница». Это женщина. Женщина, которая живёт в его доме, ест за его столом, спит под его крышей. Женщина, которая, может быть, любит его. И которая, может быть, надеется.
Это обеспокоило Анну больше всего. Больше, чем шестеро детей. Больше, чем бедность. Больше, чем всё остальное. Потому что дети — это дети. Они вырастут. Уйдут. А Прасковья — она рядом. Каждый день. Каждую ночь. И её не выгонишь. Она — своя. Сестра жены. Тётка детям. Она имеет право быть в этом доме. А Анна — не имеет. Пока не имеет.
— Что с тобой? — спросил Иван, заглядывая ей в лицо.
— Ничего, — сказала Анна. — Просто… просто холодно.
Она соврала. Ей не было холодно. Ей было страшно. Потому что она вдруг поняла: в этом доме уже есть хозяйка. И эта хозяйка — не она.
Молча они прошли ещё некоторое время и вскоре Иван остановился, придержав и Анну, чтоб она тоже остановилась. Повернулся к ней лицом, посмотрел ей в глаза и тихо сказал: «Я хочу тебя!»
— Я хочу тебя. Не для греха. Для жизни. Чтобы ты была моей. Чтобы я был твоим. Чтобы мы были вместе. Всегда.
Она молчала. Долго. Смотрела на воду. Потом сказала:
— А Прасковья?
Он не ожидал этого. Нахмурился.
— При чём тут Прасковья?
— Она живёт в твоём доме. Шесть лет. Она — хозяйка. Она — тётка твоим детям. Она сестра твоей жены. Что будет с ней, если я приду?
Иван молчал. Он не думал об этом. Не думал, потому что не хотел думать. Прасковья была для него чем-то привычным, как печь или стол. Она была всегда. И он не представлял, как это — без неё. Но и Анну он не представлял без себя. И вот они стояли — две женщины, которые обе имели на него право. Одна — по долгу. Другая — по любви.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я знаю одно: я хочу тебя. И это — не грех. Это — жизнь. Я жил шесть лет, как мёртвый. Работал, кормил, растил — и не жил. А теперь живу. Ты вернула мне это. И я не отдам.
Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. И в её глазах было всё: и страх, и надежда, и та самая любовь, которую она считала давно умершей.
— Я подумаю, — сказала она.
И они пошли дальше. И каждый думал о своём.
Буквально вчера он представлял, как Анна будет жить с ним, женой, хозяйкой в доме! Где будет мир и любовь! И вот! Всё могло рухнуть в одночасье.
Домой Иван шёл хмурый, озабоченный.
Вопрос Анны — «А Прасковья?» — буквально кольнул его в самое сердце. Он не думал об этом. Не хотел думать. Все чувства до этого затмили его разум. Он думал только о ней, о встречах, о разговорах, о том, как она улыбается, как смотрит, как говорит. И забыл , забыл, что у него семья, дети. Шестеро. И Прасковья. Которая живёт в его доме шесть лет. Которая всё на себе тянет. Которая, может быть, ждёт его. И которая может стать преградой между ним и Анной.
Он только сейчас прозрел!
А если и правда из-за Прасковьи Анна не захочет выйти за него? Если она скажет: «Нет. Не могу. Не хочу разрушать. Не хочу быть второй»? Иван остановился посреди улицы. Сердце упало. Он вдруг представил: Анна отказывает. Говорит «прощай». И он остаётся. С Прасковьей. С детьми. Со своей жизнью, которая уже не его. Без неё. Без Анны. Без этого тепла, без этого света, без этого «хотело», которое она в нём зажгла.
Он не мог этого представить. А если представлял — становилось страшно. По-настоящему. Как в тот день, когда умерла Марфа. Как тогда, когда он остался один с шестерыми на руках и не знал, что делать.
А он уже и дня не мог прожить без неё. Без встречи. Без разговоров — таких добрых, нежных, заботливых. Без её глаз, без её голоса, без её улыбки. Он не мечтал — он жаждал её. Прирос всей душой. И страсть кипела в нём с каждым разом всё сильнее. Не та страсть, что от похоти. А та, что от жизни. От того, что ты нашёл своё — и не хочешь отпускать.
Он шёл и думал: «Надо решать. Надо говорить».
С Прасковьей. С детьми. Со всеми. Он не знал, как это сказать. Не знал, что они ответят. Но знал: молчать больше нельзя. Анна ждёт. Она сказала: «Я подумаю». Но это «подумаю» — оно как отсрочка. Как последний шанс. Если он не решит — она решит сама. И её решение может быть не в его пользу.
А София? София поймёт. Она сама уже невеста. Сама влюблена, он видел, как она смотрит на Фёдора. Сама знает, что такое хотеть быть с кем-то. Она поймёт его. Может, даже поможет. Поговорит с Прасковьей. Объяснит. Смягчит.
Он ускорил шаг. Дом был уже близко. И в этом доме его дети. И Прасковья. И жизнь, которую надо было менять. Он не знал, как. Не знал, с чего начать. Но знал: сегодня. Сегодня он скажет. Сегодня он решит.
Он остановился у двери. Постоял. Взялся за ручку и не открыл. Стоял и смотрел на дверь, будто она была стеной, которую надо было перейти. За ней его дети. Его дом. Его прошлое. А за спиной Анна. Его будущее. И между ними — он. Один. И надо было выбрать. Не между ними, а между собой прежним и собой новым. Между тем, кто жил шесть лет, как мёртвый, и тем, кто хотел жить.
Он открыл дверь.
Свидетельство о публикации №126111306954