Мастер Кирилл. 9 часть. Чувства
Его лицо некрасивое, но настоящее. Руки большие, сильные. Взгляд странный. Другие видели покупательницу, вдову, женщину лет тридцати. А он видел её. Ту, которую она сама уже забыла.
И где-то внутри, в тайных уголках души, куда она давно не заглядывала, — колыхнулся огонёк. Маленький, слабый, но живой.
— Господи, — прошептала она, — что это со мной?
Ответ был в её сердце. Оно билось чаще. Оно хотело. И это «хотело» было таким новым, таким давно забытым, что она испугалась и обрадовалась.
Дома она села на лавку, положила свёрток рядом и забыла о нём. Опять. Всё её существо было там, в лавке. С ним. За окном темнело. Надо было топить печь, готовить. Но она не могла. Огонёк внутри разгорался. Медленно, тихо, но неумолимо.
И она поняла: она хочет его увидеть. Ещё раз. Хоть на минуту. И это желание было таким сильным, что она испугалась и обрадовалась. Потому что давно уже ничего не хотела. Жила, как трава растёт: тихо, без желаний, без надежд. А теперь — захотела. И это было чудо. Настоящее. Такое же, как иконы, которые она покупала. Только живое.
Её муж, Антон-кузнец, погиб нелепо. Не в кузне, где огонь и железо прощают ошибки только тем, кто умеет с ними обращаться. Не от ожога, не от удара молотом. Нет. Он утонул в реке, спасая чужого ребёнка. И Анна в одночасье стала вдовой.
Она не любила его. Не успела полюбить. Замужество было не по её желанию, а по выбору Антона. Он был кузнец — крепкий, работящий. Старше её. Уже был женат — но жена и дети умерли в мор, тот самый, что бушевал в Пскове, когда хоронили сотнями, когда не успевали копать ямы, когда дома стояли пустые, а на улицах было тихо, как на кладбище.
Антон остался один. Ему нужна была жена. Не для любви, для жизни. Чтобы дом не был пуст, чтобы было кому щи сварить, чтобы род продолжился. Он пришёл к её отцу, договорился, и её отдали. Так было принято. Девок не спрашивали.
Она вошла в его дом — чужой, где всё напоминало о другой, умершей, и стала женой по долгу. Готовила, убирала, стирала, ждала его из кузни. Он был к ней добр. Не бил, не кричал, не попрекал. Но между ними не было того, что бывает, когда двое — одно. Было уважение, привычка, тихое сосуществование двух людей, которых судьба свела, но не соединила.
А потом он утонул. И она осталась одна. Три года она жила одна. Тихо, незаметно, как трава растёт. Не жаловалась. Не плакала на людях. Не искала нового мужа , хотя свахи приходили, уговаривали. Она отказывалась. Не потому, что хранила верность Антону — она не любила его так. А потому, что не хотела. Снова входить в чужой дом. Снова быть женой по долгу.
Она жила тихо. Ходила в церковь. Покупала иконы не потому, что было много денег, а потому, что иконы были окном в другой мир, где есть свет, есть смысл, есть кто-то, кто видит тебя. Ставила свечи. Молилась. Возвращалась домой. И жила. День за днём. Год за годом.
А потом пришла в лавку за иконой. И увидела его. Ивана. И огонёк, который она считала погасшим, колыхнулся. И она поняла: она ещё жива. Ещё хочет. Ещё может.
Она сидела на лавке в пустом доме, смотрела на свёрток, который так и не развернула, и думала: «Антон. Прости. Ты был добр. И я не забыла. Я помню. Но я жива, Антон. И я хочу жить».
А в это самое время Иван не переставал думать о ней.
Он думал о ней, когда растирал краски, и растирал не те. Когда подавал инструменты и подавал не то. Когда смотрел на доску, которую надо было загрунтовать, и не видел доски. Он забыл совершенно, что он не один. Что у него большая семья, правда, без любимой жены. Что шестеро девчонок и мальчишек зависят от него. Что ради них он жил не покладая рук последние почти шесть лет. Он забыл о себе. Работа и дети были его главной заботой и вдруг такое наваждение.
И он вспомнил, что у него есть такие кипучие, настоящие чувства. Что они вдруг вышли из берегов и становятся всё шире и шире. И могут перерасти во что-то другое, новое, живущее по своим законам. Чувство, которое он считал давно умершим, жило. Оно дышало. Оно хотело.
«Тятя!»
Кирилл вдруг напомнил ему о них. О шестерых. Любимых и самых родных.
Оказывается, Кирилл давно стоял рядом и смотрел ему прямо в лицо. Говорил что-то уже не первый раз, наверное, а Иван не слышал. И все мастера, оставив работу, уставились на них. Не понимая, что творится с Иваном сегодня. Почему он такой рассеянный, странный, будто не здесь.
Иван очнулся. Даже потряс головой, как конь, отгоняя то, что мешало видеть. Потянул к себе Кирилла. Улыбнулся чему-то своему тому, что было только внутри, только для него. Схватил сына на свои крепкие руки и прижал к своей сильной мужской груди. И подумал: всё прекрасно! И я живу. И мой сын рядом. И все, все мои разбойники и красавицы они есть у меня. Они мои. И оказывается, душа моя открыта не только для малого семейного благополучия, но и для большего.
Он понял в эту минуту: он почувствовал снова, что может и имеет полное право влюбиться. Что он может любить. И может быть любимым женщиной.
Не только отцом. Не только каменщиком. Не только вдовцом, который тянет семью. А мужчиной. Живым. Тёплым. Тем, кто ещё хочет и может.
Он стоял с Кириллом на руках и смотрел на мастеров растерянных, удивлённых, и улыбался. Не им. Себе. Тому, что жив. Тому, что есть. Тому, что будет.
А Кирилл обхватил его за шею и что-то говорил быстро, звонко, и Иван слышал его. Наконец-то слышал. И это было хорошо. Это было правильно. Это была сама жизнь.
Свидетельство о публикации №126111200992