Небесный проём. Поэзия Наили Ахуновой

НЕБЕСНЫЙ ПРОЁМ. ПОЭЗИЯ НАИЛИ АХУНОВОЙ

- Артур Меречин (Казань)

Мне уже приходилось говорить, что поэзия - не столько изысканная огранка чувств, сколько раскрытие внутренних пространств, где молчание Духа переходит в шёпот. Скажу больше: иногда этот шёпот становится цветом - белым, алым, чёрным, - и тогда поэт делается не просто автором, а хранителем тайны. Наиля Ахунова - из таких хранителей.
Её отца, Гарифа Ахунова, многие знают по книгам - и по той незримой интонации, что остаётся в литературе, где живёт большая проза. Наиля Гарифзяновна выросла среди рукописей, и, думаю, это объясняет её дисциплину: она с детства привыкла, что слово - это труд, а не просто жест. Её мать, Шаида Габдрахмановна, хотела, чтобы дочь писала миниатюры в прозе. Просьба, брошенная, как семя. Уже после её ухода Наиля Гарифзяновна стала писать хайбун - короткие записи, где проза и хайку держат друг друга, как две руки. Это ли не исполнение давнего желания? Причём не буквальное, а глубинное: мать просила миниатюры, а дочь вернула ей форму, в которой каждая вещь находит свой голос.
С Наилей Гарифзяновной и с ее мужем Борисом Вайнером я знаком лично и бывал на заседаниях литобъединения "Белая ворона". Скажу откровенно: они не просто рядом - они внутри одной тишины. Помню, с каким вниманием и как участливо они слушали выступления молодых авторов.
Насколько мне известно, Наиля Ахунова стоит у истоков поэзии хайку в Казани. Что такое хайку? Она сама сказала: "Говоря современным языком, хайку - это слоган". Смелое, почти дерзкое сравнение, и я понимаю его так: слоган и хайку схожи не прагматикой, а степенью сжатия. Но слоган продаёт, а хайку отдаёт. В нём есть, по её словам, "некая недосказанность и, одновременно, ясность". Это и есть формула её ремесла - ясность без досказанности, прозрачность без исчерпанности смысла.
Вот почему мне дорог её маленький трёхстрочник:
"зябкое утро
на мокром асфальте
горчичники листьев".
Вслушаемся: здесь нет ни одной метафоры в привычном смысле. Горчичник - вещь из медицинского быта, жгучий компресс. И вдруг опавшие листья на холодном асфальте становятся лечебным средством - земле ставят компресс. Зябкость и жжение - в одной точке. Это не украшательство; это точно. Я, как человек, долго думавший о телесности символа, скажу так: подлинный образ всегда чуть-чуть лечит. У Наили лечат вещи - царапины, шкатулки, очки, листья.
"Уснула в очках" - сколько в этом нежности к усталости. Или:
"Ещё не зажили
его царапины на руке,
а кот ушёл за радугу".
Это, на мой взгляд, одна из вершин её короткой формы. Смерть не названа; названы царапины. Пока они не зажили, кот ещё не совсем ушёл: кожа помнит то, что память уже переводит в иное время. Мы привыкли искать утешение в словах о бессмертии, а здесь утешение - в том, что тело хранит след. Это онтология следа, если хотите: присутствие отсутствующего в вещах. И третье, оттуда же:
"Если исчезну,
ищите меня
в своих снах".
Не "ищите меня в небе", не "в памяти" - в снах. То есть там, где человек не распоряжается собой и потому способен встретиться. Утешение у Ахуновой всегда требует усилия: чтобы найти, надо отпустить контроль.
Здесь уместно вспомнить то, что писал феноменолог и этик Эммануэль Левинас: другой не дан мне как объект заботы или жалости - он предъявляет мне требование, и это требование предшествует моей свободе. У Ахуновой это требование звучит в обратную сторону: не я предъявляю счёт ангелу, а ангел - мне. Он устал, у него "бессонные глаза", и человек обещает ему товарищество: "Когда-нибудь на небо / Мы вместе полетим". Это не сентиментальность, а этика отношения, в которой другой - даже ангел - остаётся тем, кому я обязан ответом. Так же и кот, и мать, и случайный попутчик: они не "темы" для стиха, а те, перед кем стих держит ответ.
А рядом - другая её линия, которую я бы назвал "дачной", хотя это слово слишком лёгкое для того, что она делает:
"Вдыхать смолистый запах полдня
И вслушиваться в шёпот Волги…"
В этом стихотворении ("Формула счастья") счастье не постулируется, а составляется - как ботанический гербарий: запах, песок, чай с душицей, "набив оскомину клубникой". Финальная строка - "И написать стихотворенье" - замыкает список на самом себе: счастье оказывается способностью к письму. Но заметим, как это хрупко.
Тот же голос произносит, та же рука пишет:
"Мой мир изменился.
В нем так неуютно.
Он сложен из острых углов".
И дальше: "Здесь редкая гостья любовь". Любовь - не хозяйка, а гостья. И - страшнее - "Без прежних привычных богов". Речь не о нагрянувшем атеизме; речь об утрате домашних опор, тех, что были своими. После таких строк "формула счастья" читается иначе: это не наивность, а воля. Как у основовоположника логотерапии и мыслителя-экзистенциалиста Виктора Франкла: смысл не отменяет страдания, он его выдерживает - но выдерживает не абстрактно, а в конкретном "дожить до мая", в конкретном "проветрить душу". Франкл говорил, что человек способен вынести почти всё, если у него есть то самое "зачем"; у Ахуновой это "зачем" минимально и потому нерушимо: дожить до цветущего мая, дождаться ветра с Казанки. Вспоминаю...
"А снег всё идёт.
И не думает таять.
Мне б только дожить
До цветущего мая".
Я много думал об этой строке. Здесь нет ни протеста, ни жалобы - есть просьба о минимальном. И это "ветер с Казанки", который "проветрит мне душу", - не пейзаж, а акт очищения. География становится духовным фильтром: казанская река выдувает из души будничный нагар. Франкл назвал бы это "установкой на смысл" - не на счастье, не на успех, а на то, что больше меня и что я всё же могу выбрать. У Ахуновой этот выбор сделан тихо, почти без пафоса: дожить, проветрить, написать.
И ещё одно оттуда же, ключевое для её самоопределения: "Мне выпало белой / Вороной родиться". Я знаю, что "Белая ворона" - имя её литобъединения. И понимаю: это не поза избранничества, а рабочий статус. Быть белой вороной - значит быть внимательным, усталым и верным обету: "Обет не нарушу".
Вот её ангел - не канонический, а соработник:
"У ангела-хранителя
Бессонные глаза,
Усталая улыбка,
Жестокая стезя…"
"Быть верным / Белым ангелом- / Хранителем моим… / Когда-нибудь на небо / Мы вместе полетим." В этих строках я слышу то, о чём писал Левинас: другой не как объект заботы, а как тот, кто предъявляет мне требование. Только здесь требование обратное: ангел устал, и человек обещает ему товарищество. Это трогательно и даже почти что по-детски честно.
Её любовная лирика - качание:
"То верю: "Любишь!"
И птицей - в небо.
То вновь не верю,
И камнем - вниз".
В "Качелях" нет разрешения; стихотворение обрывается падением. И в этом его правда: качели - формула не покоя, а тревоги. Но рядом - признание, которое я считаю одним из самых точных её высказываний о любви:
"Мне казалось,
Влюбилась в тебя
Лишь на миг. Оказалось,
На долгие годы…
Ты со мной, мой родной,
Словно зонтик цветной,
Я теперь не боюсь непогоды".
Зонтик цветной. Не крепость, не стена - зонтик. Маленькая, лёгкая защита, которую можно носить с собой. Так она мыслит и семью: "Моя семья - / Моё убежище, / Моя берлога, / Крепость, / Лежбище". Перечисление идёт от высокого к тёплому и обратно, и в этом перечислении - вся её антропология: дом может быть не всегда идеален, но он спасает.
Её цветовая метафизика - отдельная глава. В стихотворении о четырёх цветах:
"Влюблённых цвет - / Чудесней нет, / В нём нега и дурман.
В себя по капельке вобрал
Он неба глубину";
"Измены цвет - / Плакатно груб / И беспощадно ал…";
"Печали цвет - / Белее нет, / В нём вьюга и туман,
И холод ледяных зеркал,
И иней седины";
"Разлуки цвет - / Чернее нет, / В беспамятство провал.
В себя он все цвета вобрал,
Как ночь все краски дня".
Последние две строки - философски очень точны: чёрный не отсутствие цвета, а его полнота. Разлука - не пустота, а сумма всего, что было. Это тот же жест, что в "Тени кошки": утрата как накопление, а не как минус. И заметим, как она обращается с белым: "Печали цвет - / Белее нет". У татар и японцев белый - цвет утраты. Она знает это и не боится двойственности: белый - и свет, и траур. Поэтому её "Сентябринки" и "Заметки на кленовых листьях" - не открытки, а серьезный дневник.
Есть у неё и прямое, почти говорное:
"Он мою любовь не принимает.
Он меня всерьез не принимает.
Он чужой и хмурый, этот мир.
Больше я ему не доверяю.
Ухожу в себя, как в монастырь,
И надежно двери затворяю".
Это, действительно, стихи говорного строя - они устроены не как литература, а как живая речь, доведённая до ритма. В них слышна та же механика, что в причитании или пословице: анафора "он не принимает / он не принимает" повторяется не потому, что кончились слова, а потому что повтор в такой речи - способ заколачивать дверь, гвоздь за гвоздём. После "острых углов" и "редкой гостьи любви" эта заклинающая прямота - как обнажённый нерв. Монастырь здесь - не религиозный образ, а метафора внутренней кельи. Затворить двери — это тот же духовный акт...
И тут же — неожиданное, светлое:
"Ах, милые мои родители,
Вы в жизни столько горя видели,
Но все такие же наивные,
Мои вы ангелы-хранители.
Свои и радости и горести
Мне б также пережить достойно.
Под вашим неусыпным оком
Мой тает страх, я сплю спокойно".
Вот оно, средоточие. "Наивные" здесь - похвала: способность хранить веру после горя. И просьба не о защите, а о достоинстве: "Свои и радости и горести / Мне б также пережить достойно". В этом подлинная Наиля Гарифзяновна: она не просит облегчить ношу, она просит сил её нести.
Я перечитываю её книги - "Далёкий свет", "Качели", "Окно", "Чему улыбается ночь", "Махаон", "Голубые глаза Луны", "Заметки на кленовых листьях", "Над закатной водой", "День защиты чёрных кошек", "Чёрная бабочка", "Синдром Золушки", "Тень кошки", "Сентябринки" - и вижу дугу: от света к тени, от "дачного" к трагическому, но без потери ясности. Она пишет и для детей ("Принцесса сластёна", пьеса "Здравствуй, Ёжик!"), и для сцены ("Воскрешение"), и для кино ("Ласточка цвета жизни"). Это не "разбросанность", а широта дыхания: тот, кто умеет говорить с ребёнком, умеет говорить и с вечностью.
Иногда меня спрашивают: в чём духовный нерв её поэзии? Отвечу осторожно. У неё нет догматики; есть опыт - опыт душевной трещины и опыт преображающей тишины. "Синее небо, / Ветка в проёме окна… / Мне утешенье". Три строки, и в них - вся её метафизика: небо доступно через ветку, вечность - через проём. Окно - её любимый образ, и не случайно одна из книг так и называется. Окно не отменяет стену; оно делает стену проёмом.
Под конец скажу личное. На заседаниях её литобъединения я видел, как она слушает. Не оценивающе, а так, будто в чужом стихотворении ей важно найти не ошибку, а уловить дыхание. И - она находила, но говорила коротко, почти скупо, правда от этой лаконичности становилось теплее. Так же она пишет. Так живёт.
Если попросить меня определить её место в казанской поэзии, я скажу: она - хранительница тишины, из которой растут слова. И, может быть, самое точное её высказывание - не о поэзии, а о жизни: "Чем больше пытаюсь / осмыслить жизнь, / тем меньше вижу в ней смысла". Это не отчаяние, это трезвость. Смысл не выводится - он даётся, как даётся утро, как даётся снег, как даётся мама во сне. И она это знает.
Однажды она написала: "Когда ты не нужен / Никому - / Ты нужен себе. / Когда ты нужен себе - / Ты нужен всем". Я не вполне согласен с этой арифметикой, но я понимаю её этику: сначала стать нужным себе, потом - другим. В этом - её путь: от "Белой вороны" к "Тени кошки", от "формулы счастья" к "скорлупке спасительных снов".
Значимость поэзии Наили Ахуновой - не в часто показной у некоторых громкости, а в том, что она делает с читателем: учит смотреть на мир медленно, замечать следы, беречь хрупкое и не бояться утраты. Её хайку и хайбуны - это школа внимания, где малое (царапина, лист, очки, зонтик) оказывается достаточным для смысла, а большой мир - небо, Волга, ангел, смерть - входит через проём окна, а не через дверь. В казанской поэзии она занимает своё особое, не занятое никем место: место хранителя тишины, из которой растут слова, и лирического света, который связывает сердца. Её слово проращивает духовное Небо здесь, в родной почве, и потому оно подлинно и необходимо - как утешение и радость разом, как "дожить до мая", как "ветер с Казанки".

#НаиляАхунова #НаиляГарифзяновна #КазанскаяПоэзия #Хайку #Хайбун #БорисВайнер #ЛитературноеОбъединение #БелаяВорона #стихи #ПоэзияПовседневности #СветИСлово #НебесныйПроём #АртурМеречин