Резонанс языкового сознания личная рецепция Кристи

Языковая биография переводчика как фактор смещения смыслового и эмоционального фокуса

Перевод как повторное прочтение

Художественный перевод для меня — не столько перенос содержания из одной языковой системы в другую, сколько особая форма рецепции произведения. Переводчик не просто ищет соответствия словам и образам оригинала: он заново проживает текст, пропуская его через собственный опыт, эмоциональную память, культурные ассоциации и индивидуальное восприятие мира.

В этом смысле перевод становится диалогом между автором и переводчиком, в котором первоначальный текст сохраняет свою основу, но открывает новые смысловые возможности.

Особенно интересным для меня оказался опыт работы с сонетом Кристины Россетти Remember. Я создала два его перевода — русский и белорусский. Оба раза работала непосредственно с английским оригиналом: белорусская версия не создавалась на основе русского перевода и не была его последующей редакцией.

Тем не менее два текста различаются не только лексически и композиционно. В них меняются эмоциональные акценты, характер обращения к адресату, соотношение памяти и забвения, а также сама перспектива переживания утраты.

Чтобы понять причины этих различий, необходимо обратиться к моей собственной языковой биографии.
Языковая биография: от привычного слова к личному высказыванию
Русский язык был моим первым языком общения. На нём я произносила первые слова, слышала речь родителей, воспринимала окружающий мир. Мама — русская, папа — белорус, и, хотя детство прошло в Беларуси, русский язык стал основной средой моего первоначального речевого и литературного становления.

Моё литературное образование также формировалось преимущественно в русскоязычном пространстве. Школьная учительница литературы была человеком строгих требований: она не допускала вольного обращения с произведением, приучала внимательно относиться к слову и литературной форме. Именно тогда сложилась основа моего литературного восприятия, а русский стал языком первых собственных поэтических текстов.

Белорусский язык в тот период занимал несколько иное место. Я воспринимала его как ценное культурное наследие, но скорее как нечто торжественное, предназначенное для особых случаев. Он напоминал дорогой фарфор, который достают из шкафа к празднику или для важных гостей: им дорожат, но не используют в повседневной жизни.

В школьные годы я пробовала писать стихи на белорусском языке, однако учительница не оценила этих попыток, и на долгие годы я оставила белорусскую поэзию.

Вернулась к ней примерно к тридцати годам — после смерти близкого друга. Тогда я столкнулась с переживанием, для которого, как мне казалось, у меня не было слов. Вернее, привычные слова словно не могли вместить всего того, что я чувствовала. И именно тогда впервые появился мой собственный текст на белорусском языке — «Зорка», впоследствии ставший песней.

Это был не просто текст о смерти и утрате. В нём я пыталась продолжить диалог с человеком, которого уже не было рядом. Повторяющийся вопрос «Ну, як ты там?» становился обращением через границу неизвестности. Я спрашивала, слышит ли он наши мысли и чувства, ждёт ли новых встреч, танцует ли на облаках. А письма и рифмы, написанные ночью, мысленно отправляла туда, где продолжала сиять его звезда.

В этом тексте для меня было важно не столько объяснить собственное горе, сколько сохранить возможность разговора. Не получить ответ — его уже невозможно было получить привычным способом, — а продолжать обращаться к тому, кто оставался частью моего внутреннего мира.

Оглядываясь назад, я не могу сказать, что сознательно выбрала другой язык как средство выражения. Скорее, в тот момент он сам оказался пространством, в котором переживание обрело словесную форму.

Так белорусский язык постепенно перестал быть для меня только частью культурного наследия или особым языковым регистром. Он вошёл в личное пространство, стал языком собственного высказывания. Позднее я обнаружила, что некоторые мысли и переживания мне хочется формулировать именно на белорусском, словно в нём открываются дополнительные смысловые слои. С этим связано и постепенное углубление моей самасвядомасці — не только языковой, но и нравственной, культурной.

Эта история важна для понимания двух переводов Россетти. Языки, на которых я работала, не были для меня равнозначными и взаимозаменяемыми инструментами. Каждый из них имел собственную биографию внутри моего сознания.
Два языковых пространства — два эмоциональных фокуса
Уже первые строки переводов обнаруживают различие в характере обращения.

Русский вариант:
Меня запомни, если я уйду.
Уйду в безмолвье далей и земель,
И не удержишь ты руки моей,
Когда я, уходя, чего-то жду.

Белорусский вариант:
Ты памятай мяне, калі сыду
Да меж маўклівых у далечыне.
Не ўтрымаеш руку на бяду,
Калі замру паўкрокам у паўсне.

Русское «запомни» прежде всего акцентирует действие — сохранение человека в памяти. Белорусское «памятай» воспринимается мною как более продолжительное, обращённое не к отдельному моменту, а к самому процессу памятования. Здесь важно не утверждать, что одно слово объективно сильнее или глубже другого. Существенно то, какое интонационное движение оно вызывает в конкретном тексте.

Более заметное различие возникает в следующих строках.

В русском варианте:
Когда я, уходя, чего-то жду.

неопределённость ожидания становится самостоятельным психологическим мотивом. Чего именно ждёт уходящий человек? Ответа, жеста, попытки остановить его? Эта неопределённость оставляет пространство для психологического прочтения ситуации.

В белорусском варианте:
Калі замру паўкрокам у паўсне.

вместо ожидания появляется почти зримое состояние остановившегося движения. Человек словно застывает на границе между уходом и возвращением, между явью и сном. Эта строка придаёт исходному образу колеблющегося движения собственную, более сновидческую интонацию.

Таким образом, в русском варианте для меня сильнее звучит драматургия отношений, а в белорусском — пограничное состояние сознания. Это не универсальные свойства двух языков, а различие двух созданных мною художественных решений.
Память, время и исчезающее будущее
Русский вариант:
Запомни, дней встречая череду,
Где голову не вскружит планов хмель,
Что я — лишь память, как и наш апрель.
И все молитвы больше ни к чему.

Белорусский вариант:
Ты памятай мяне ў той дзень за днём,
Дзе больш не будзе планаў і надзей.
Праз памяць зразумееш, як праз сон:
Ўжо позна раіць, моляцца раней.

В оригинале Россетти обращается к повседневному будущему, которое двое когда-то планировали вместе. После ухода уже не будет привычного разговора о том, что ещё предстоит прожить. Утрата означает не только исчезновение человека, но и исчезновение общего будущего.

В русском переводе возникает образ «нашего апреля». Он связывает память с конкретным временем общей жизни, с чем-то, что принадлежало двоим и теперь существует преимущественно в воспоминании. Это образ личной истории, в которой есть совместное прошлое и эмоционально окрашенный временной знак. «Планов хмель» также вносит дополнительный оттенок: будущее предстает почти опьяняющей надеждой.

В белорусском варианте акцент смещается:
Дзе больш не будзе планаў і надзей.

Здесь важна не столько память о прожитом, сколько исчезновение будущего. Нет больше планов и надежд — того, что обычно связывает людей с завтрашним днём. Воспоминание становится способом осмыслить необратимость произошедшего.

Особенно интересна следующая пара:
И все молитвы больше ни к чему.

и
Ўжо позна раіць, моляцца раней.

В английском оригинале говорится, что после ухода будет уже поздно советовать или молиться. В русском варианте эта мысль превращается в более категоричное утверждение о бесполезности молитв. Белорусская формулировка приобретает афористический характер: советовать поздно, молятся раньше. В ней возникает временная и нравственная закономерность — есть вещи, которые невозможно исправить после того, как они произошли.

Здесь можно увидеть ещё один сдвиг: от переживания конкретной утраты к размышлению о человеческой ответственности перед временем.
От принятия неизбежного к сохранению внутреннего следа
Русский вариант:
А если ты забудешь невзначай
И вспомнишь вновь... Не надо, не грусти.
Ведь тьма и тлен — всего лишь часть пути,

Белорусский вариант:
Але калі забудзеш нехаця
І апасля ўспомніш, не тужы:
Не знішчаць тлен і цемра на душы

След незабыўны маіх даўніх дум.

В оригинале Россетти возникает тонкая мысль: если после смерти от прежнего человека останется хотя бы след его мыслей, то всё же лучше, чтобы близкий человек мог забыть и улыбаться, чем помнил и грустил. Тлен и тьма связаны здесь с возможностью сохранения хотя бы остатка внутреннего содержания человека.

В русском варианте:
Ведь тьма и тлен — всего лишь часть пути,

происходит заметное смысловое смещение. Тьма и тлен включаются в общий человеческий путь. Они не отменяют его, а становятся частью неизбежного движения. Это своего рода принятие конечности и несовершенства человеческого существования.

В белорусском варианте возникает иная смысловая конструкция: тлен и тьма не способны уничтожить нечто, что остаётся внутри человека:
След незабыўны маіх даўніх дум.

Здесь появляется утверждение о сохранности внутреннего следа. Внешнее может исчезнуть, но пережитое, осмысленное, однажды ставшее частью личности, не обязательно подчиняется этому исчезновению.

Таким образом, белорусский вариант не просто передаёт исходную условность, а усиливает утверждение о неуничтожимости внутреннего содержания. Русский вариант, в свою очередь, переводит образ в более обобщённую философскую плоскость — к принятию неизбежности.
Парадокс финала: помнить или позволить забыть?
Русский вариант:
С остатком мыслей, что живут во мне.
Так лучше, улыбаясь, забывай,
Чем помни и грусти остаток дней.

Белорусский вариант:
Твая ўсмешка паміж забыцця
Лепш за бясконцы ўспамінаў сум.

В оригинале финал строится на парадоксальном жесте: лирическая героиня сначала просит помнить её, но затем освобождает близкого человека от обязанности хранить память, если она станет источником постоянной боли.

В русском варианте финал остаётся прямым обращением к другому человеку. Здесь важна сама интонация разрешения: лучше забыть с улыбкой, чем помнить и грустить.

В белорусском варианте происходит ещё одно смещение. Улыбка другого человека становится самостоятельной ценностью:
Твая ўсмешка паміж забыцця.

Она существует словно посреди забвения, не отменяя его, но и не позволяя ему стать единственным содержанием будущего. Вместо прямого противопоставления памяти и забвения возникает образ, в котором улыбка оказывается предпочтительнее бесконечной печали воспоминаний.

Парадокс остаётся: человек просит о памяти, но не желает, чтобы память превращалась в страдание. Однако эмоциональный путь к этому выводу в двух версиях различен.

Русский текст для меня сохраняет больше непосредственной психологической обращённости к другому человеку. Белорусский постепенно переводит переживание в область внутреннего осмысления — туда, где память, забвение и человеческая душа становятся не только элементами отношений, но и предметом размышления.
Личный опыт как часть рецепции
Здесь возникает ещё один вопрос: почему именно такие смысловые акценты появились в моих переводах?

Возможно, ответ не только в особенностях работы с конкретными словами английского оригинала. Важен и тот опыт, с которым я подхожу к произведению.

Мой первый самостоятельный белорусский текст — «Зорка» — возник из желания продолжить диалог с человеком, которого уже нет. В нём смерть не становится окончанием обращения. Напротив, повторяющийся вопрос «Ну, як ты там?» превращает отсутствие ответа в повод для новых обращений. Лирический субъект мысленно преодолевает расстояние между мирами, отправляет письма и рифмы туда, где продолжает сиять звезда.

У Россетти тоже есть обращение через границу смерти, но задача иная. Её героиня просит помнить, однако в финале ставит благополучие оставшегося выше собственной памяти: лучше забыть и улыбаться, чем помнить и страдать.

В «Зорцы» я ещё не предлагаю адресату забыть. Я продолжаю разговор. В переводах Россетти, напротив, мне пришлось работать с парадоксом памяти и освобождения от памяти. И, возможно, собственный опыт утраты помог мне услышать в этом сонете не только тему смерти, но и сложность отношений между теми, кто остаётся, и теми, кто уходит.

Это не означает, что биографический опыт однозначно определяет перевод. Он не даёт готовых решений и не объясняет каждую замену. Но он может задавать эмоциональную чувствительность, с которой переводчик входит в произведение, — ту точку внутреннего соприкосновения, из которой одни образы становятся особенно значимыми, а другие получают новое звучание.
Резонанс языкового сознания
Сопоставление двух переводов позволяет мне сформулировать предположение, которое выходит за рамки конкретного произведения.

Выбор языка художественного перевода определяется не только степенью владения им. Имеет значение то, насколько язык в данный момент созвучен внутреннему миру переводчика, его эмоциональному состоянию, накопленному опыту, культурной памяти и способу осмысления происходящего.

Я бы назвала это резонансом языкового сознания.

Речь не о том, что один язык способен выразить чувства, недоступные другому. И не о том, что определённые философские или психологические категории принадлежат исключительно одной языковой культуре. Скорее, каждый язык в индивидуальном сознании человека связан с определённой системой пережитого, прочитанного, услышанного и осмысленного.

Поэтому один и тот же оригинал, воспринятый через разные языковые пространства, может открывать разные смысловые перспективы. Переводчик не обязательно меняет исходную идею произведения — иногда меняется точка, из которой он на неё смотрит.

Моя собственная языковая биография позволяет увидеть этот процесс особенно отчётливо. Русский язык был пространством первоначального литературного становления, формирования читательского опыта и первых поэтических высказываний. Белорусский язык вошёл в мою авторскую практику значительно позже, через личное переживание утраты, а затем постепенно стал пространством новых форм самовыражения и самосознания.

При этом белорусский перевод Россетти не был продолжением русского. Я возвращалась непосредственно к английскому оригиналу. Но нельзя исключить, что первый опыт прочтения и перевода уже оставил след в моём восприятии произведения. Второе обращение к тексту никогда не происходит в абсолютной пустоте: переводчик уже изменился, даже если не помнит наизусть созданную им ранее версию.

Возможно, именно поэтому второй перевод оказался не повторением первого, а новым прочтением.
Вместо заключения
Два перевода одного сонета не дают окончательного ответа на вопрос, какой из них ближе к авторскому замыслу. Более того, сопоставление с оригиналом показывает, что в обоих случаях я не только искала языковые соответствия, но и принимала самостоятельные художественные решения, меняя отдельные смысловые акценты. Это требует отдельного разговора о границах переводческой свободы и о том, где заканчивается интерпретация и начинается авторское соучастие в создании нового текста.

Но два перевода позволяют наблюдать другой процесс — то, как художественное произведение вступает в отношения с индивидуальным сознанием переводчика.

В этом процессе переводчик не просто воспроизводит чужой текст. Он обнаруживает в нём то, что оказывается созвучно его собственному опыту, и создаёт новую форму существования произведения в другой языковой среде.

Возможно, художественный перевод и есть такая встреча: сначала — с внутренним миром автора, затем — с собственным. А разные языки становятся не просто средствами передачи смысла, но разными пространствами этой встречи.

И тогда два перевода одного произведения — это не обязательно две попытки сказать одно и то же. Иногда это возможность услышать в одном и том же тексте два разных голоса собственного сознания.


Рецензии