Заметки на полях
ПРЕДИСЛОВИЕ
«Заметки на полях» — не биография и не «ещё одна книга о Пушкине». Это книга о том, как человек стоит между небом и листом бумаги — и решает: записать или промолчать.
Пушкин у Олега Шабинского — не памятник. Он живое сердце, которое бьётся в Михайловском, в Кишинёве, в осаждённом холерой Болдине. Он чертит в скучающий час головки незнакомок и карету без кучера — потому что до кучера руки не дошли. Он ест черешню за секунду до выстрела. Он слушает дорогу, потому что «тут не перо нужно, тут ухо». Он учит мальчишку складывать буквы в слово «дом» — и в этом мгновении находит то, чего не дают ни император, ни слава: тихое человеческое тепло.
У книги есть герой, которого нет в списке действующих лиц, — изумрудный перстень. Тёмный камень, холодный всегда, он лишь дважды за книгу теплеет: в Кишинёве, когда на одну секунду соединяет поэта с Байроном, и в Петербурге, когда тени выстраивают ещё не написанную «Пиковую даму». Камень-свидетель. Камень-переводчик между теми, кто пишет: через страны, через моря, через годы, через смерть. Он помнит то, что ещё не написано.
А третьим героем оказывается сама страница — её поля. «Заметки на полях» — это и пометки на бумаге, сделанные между строк, и вольные поля Михайловского и Болдина, по которым рассыпаются листья, колосья и строчки. Там, где кончается «правильный» текст жизни, начинаются эти заметки — свободные, живые, настоящие.
Не ищите здесь заказного портрета. Автор не придумывал Пушкина — он слушал его голос сквозь время и записывал то, что услышал. Поэтому каждая страница кончается одинаково: перо, свеча, тень — и тишина. Автор не ставит точек. Он ставит затухающий огонёк.
Откройте книгу. Прислушайтесь: перо выводит первую строку: «Ветер помнит»
________________________________________
СОДЕРЖАНИЕ
• Тень на полях
• Колокольчик и дорога
• Голос Несказуемого
• Черешня и камень
• Тройка, семёрка, туз
• Преображение
• Гость в собственном доме
• Перо против чумы
• Поэт без денег — лишь Поэт
• У зависти нет крыльев
• Голос в Болдино
• Восхождение
Тень на полях
В Михайловском стояла поздняя осень. Ветер уже не забавлялся с листьями. Листья уже не падали — они лежали, мокрые и тяжёлые, теперь они опавшая листва. И где клейкий берёзовый лист? Где трепетный осиновый? Поди разбери в слежавшейся куче. Может и найдётся какой-нибудь багрянистый кленовый красавец, если детвора примется бросаться охапками обесцененного золота в друг дружку. Но детвора под окнами этого дома не шумит, играет на другом конце усадьбы.
В доме тихо, только ветер ходит по коридорам, трогает дверные ручки и вздыхает в печных трубах. Поэт сидит у стола, и рядом с ним стопка бумаги. Такая же безликая, брось её вверх, вон к тому окну, и рассыплется на отдельные листы, и будут они падать и кружится в золотистых лучиках вечерней зари, и так, пока не лягут каждый на своё место, выбранное для него случаем.
Уверенно держа перо, поэт, рисовал головки незнакомок, карету с лошадьми, но без кучера, потому что до кучера не дошли руки. Внезапно набежавшая тучка, напомнила о скорой ночи. Надо зажечь свечу, согласился поэт, и окликнул Куприяна, принести огонь. Куприян, худой и высокий малый, оставил подсвечник на прежнем месте, поклонился барину, и, ступая важным журавлём, оставил тишину в покое. А мастер опять принялся чиркать, писать отрывки фраз, снова перечёркивать по живому, и опять, уже с другого боку подбираться к чутко спящей богине Поэзии. Музы ревниво нашёптывали всякую слабо рифмованную чушь. Он взмахнул пером, стараясь отбиться от назойливых подсказчиц. Вот опять откинулся в сердцах на спинку стула и стал наблюдать, как тень от свечи ползёт по стене. Она была длинная, угловатая, будто сама хотела дотянуться до строк и поправить их. Ну что же, не откажи в любезности. Чем тень не шутит. Или огонь?
Он заметил одну странность: тень будто спорила с ним. Когда он вычёркивал строку, тень словно тянулась к ней, словно хотела вернуть. А когда вписывал неудачное слово, она трепетала, будто не соглашалась. прятала его, накрывала собой, как будто шептала: «Не надо. Это не отсюда. Это музы нашептали».
Поэт улыбнулся и подвинул свечу чуть ближе. Тень стала короче, послушнее. Но стоило ему наклониться над листом, чтобы вписать ещё одну строчку, как тень снова вытянулась и легла прямо на слово. И в этот раз она не просто легла — она будто подсказала.
Он замер, потом медленно переписал строку, изменив одно слово. И вдруг почувствовал: да, вот так лучше. Правильнее — вот и строка теперь задышала свободней. Без чиха и кашля. Благодарно кивнул свечному огоньку, поправил перо, подбодрил себя и тень и, рука сама потянулась к чернильнице, перо скользнуло по бумаге — и вместо прозы вдруг пошли строки. И впрямь, тень и огонь откликнулись признательно и повели его за собой:
Огонь свечи, легко играя с тенью,
Ведёт меня, ведёт к стихотворенью.
Он в черновик заглядывает глазом,
Слегка прищуренным моргнув алмазом —
И, чудо, разбирая быстрый почерк,
Над недалёким автором хохочет.
Шутить с огнём мне, мэтру, не пристало,
Но в этой шутке истины немало.
А правда в том, что крылья вдохновенья
Мне дарит и свеча своею тенью.
И осень в Болдине ничем не лучше,
Тогда над Пушкиным простёрся Случай.
Он дописал последнюю строчку и замер, прислушиваясь к тишине. В этих словах было что-то правильное: не высокопарное, а живое — как будто он честно признал: да, иногда строка рождается из игры, из света и тени, из того, как огонь смотрит на тебя прищуренным глазом.
В этот момент в дверь тихо постучали.
— Можно? — заглянул светловолосый мальчуган. Он был из соседних дворов, приходил иногда помогать по хозяйству: наколоть дров, принести воды. А сегодня просто заглянул, потому что в доме горел свет, а ему не хотелось возвращаться в тёмную избу.
— Заходи, — сказал Поэт. — Холодно на улице?
Мальчик кивнул, подошёл к столу, посмотрел на листы, на свечу, на чернильницу. Потом тихо спросил:
— А это… что тут написано?
Поэт хотел было сказать, что это не для чтения, что это черновик, что тут ещё ничего нет. Но увидел, как мальчик смотрит не на буквы, а на сам лист — будто пытается угадать, о чём эти строки, даже если не понимает слов.
— Это… — Поэт замялся. — Это попытка поймать то, что слышно только в тишине.
Мальчик нахмурился, будто старался понять. Потом кивнул, будто понял.
И вдруг, медленно, по слогам, прочёл надпись на краю листа — ту, что Поэт набросал, когда только сел писать: «Ветер помнит».
— Ветер… пом… нит, — прошептал мальчик. — А как это? Ветер разве что-то помнит?
Поэт посмотрел на него, потом на свечу, потом на тень, которая теперь лежала спокойно — слушала.
— Иногда кажется, что помнит, — сказал он. — Слышишь, как он ходит по дому? Будто повторяет чьи-то шаги. Или чьи-то слова. А потом унесёт их дальше, чтобы никто не забыл.
Мальчик оглянулся через плечо, пробежал взглядом по комнате в поисках ветра, задумался, ещё раз заглянул в исписанный лист и улыбнулся:
— Я тоже так скажу: ветер помнит. Если кто спросит, почему я дрова принёс, скажу: ветер велел.
Поэт рассмеялся. И в этом смехе было что-то лёгкое, будто с плеч взлетела хищная птица, а на ладонь упало перо — подарок беззаботного детства.
— Ладно, — ещё раз улыбнулся мальчишке. — Пусть ветер велит. А ты садись вот сюда, к свету. Хочешь, я тебе покажу, как буквы складываются в слова?
Мальчик сел, подвинулся ближе к свече, чтобы не бояться тени. Поэт взял чистый лист, обмакнул перо и вывел одну букву. Потом вторую. Потом дописал ещё.
— Смотри: вот так получается слово. Не просто звуки, а что-то большее. Как будто ты берёшь мысль и приманиваешь её к бумаге, чтобы она не улетела.
Мальчик смотрел, как перо скользит по листу, как остаётся след, как из ничего появляется знак, который что-то значит. И когда Поэт написал слово «дом», мальчик тихо повторил его, будто пробуя на вкус.
— Дом, — прошептал он. — У нас тоже дом. С печью и полатями.
Поэт кивнул. И вдруг понял: это и есть самое главное. Не великие строки, не слава, не признание. А вот это: кто-то сидит рядом, слушает, повторяет слово и видит за ним свой тёплый дом.
Свеча догорала. Воск капал на блюдце, собираясь в маленькие холмики. Тень больше не спорила. Не подсказывала. Она просто лежала, нежданная тихая помощница, отдыхала.
А на листах остались и стихи, и простое слово «дом» — как два полюса одного мира: высокое вдохновение и тихое человеческое тепло. И наметённые ветром кучи листвы уже не казались безликими.
Колокольчик и дорога
Дорога вела сквозь лес, будто кто-то провёл по снегу остро заточенным пером — ровно, но с лёгкой дрожью, как бывает, когда рука устаёт. Сани скользили по накатанному следу, и колокольчик над дугой звенел — не весело, не празднично, а настойчиво, будто торопил.
Поэт кутался в тулуп, но холод всё равно находил лазейку: забирался за воротник, щипал за пальцы, заставлял плотнее сжимать губы. Рядом, на облучке, ямщик покачивался в такт лошадям, время от времени поглядывал назад и улыбался одним уголком рта:
— Не переживайте, барин, доберёмся. Тут дорога знает, куда вести.
— А если не знает? — поверх скрипа полозьев спросил Поэт.
Ямщик пожал плечами:
— Так она и не должна знать. Она просто ведёт. А мы по ней следом. И колокольчик нам подсказывает, где поворот.
И правда: стоило дороге чуть вильнуть, как колокольчик менял тон — будто предупреждал. Сначала звон был чистым, высоким, а потом, когда лес стал гуще, сделался чуть ближе, будто заехали в морозный ледяной дворец и его прозрачные стены и своды перебрасывали друг другу незнакомый голос меди.
Поэт слушал. Не слова ямщика — сам звук. Он ловил, как меняется ритм: один удар — пауза, второй — чуть быстрее, третий — снова тише. И вдруг понял: это же размер. Почти стих. Только вместо слов — дорога, вместо рифмы — поворот, вместо цезуры — скрип полозьев.
Он достал из-за пазухи блокнот, но листать не стал. Просто сжал его рукой в перчатке, будто хотел удержать в пальцах тот самый ритм, который звенел в ушах. Пусть сейчас он не запишет — главное, не забыть. Не потерять этот размер, этот звон колокольчика, эту паузу между скрипами полозьев, которая и была настоящей цезурой.
Дописав в уме первую строфу, он замер, прислушиваясь: не к стихам, а к дороге. И вдруг почувствовал, как усталость уходит, уступая место чуткости и воображению. Теперь для них нашлось дело: слушать и слышать.
Ямщик снова глянул назад:
— Что-то пишете?
— Нет, — улыбнулся Поэт. — Пока только слушаю. Запишу потом, когда пальцы отогреются.
Ямщик хмыкнул, но без насмешки:
— Оно и правильно. Тут не перо нужно, тут ухо. Кто-то укутается в полость со всеми заботами, где ему услышать. Вы из тех, кто слышит.
Сани выехали на открытое место. Лес расступился, и перед ними легла широкая полоса снега, ровная, как чистый лист. Солнце уже клонилось к закату, и небо стало сиреневым, с тонкой золотой кромкой у горизонта. Колокольчик звенел и звенел, отдавая свой голос широте и вольному безбрежному размаху матушки-природы. Где ещё увидишь такое приволье? Тихое, как небеса. Задумчивое, но не о себе. О птицах, что летят, летят, а приволье не кончается. Уже и ветер утомился. Лёг в берёзовой роще, перевести дыхание. А бездонные глаза уже склонились над ним: облаком укутать? Облаком укутать! — поэт стряхнул дорожное наваждение, но слова записал в блокнот.
Поэт смотрел на это приволье и думал, что дорога — как строка: она не обязана быть прямой, но должна быть честной. И если ты идёшь по ней, слушающий и слышащий, она сама подскажет, где сделать вдох, где паузу, где поставить слово.
Лошади прибавили ходу, сани мягко покачивались, и колокольчик отбивал ритм, который теперь звучал как обещание: впереди будет постоялый двор, горячий чай, тепло, а главное — тишина, в которой можно будет перечитать эти строки и понять, что они настоящие.
Когда лошади остановились у ворот, ямщик спрыгнул первым, потянулся, хрустнув спиной, и сказал:
— Вот и приехали. Дорога не подвела.
Поэт вышел из саней, вдохнул морозный воздух, посмотрел на небо, уже тёмное, с первыми звёздами, и улыбнулся:
— Да. Она не подвела. И даже больше — она помогла найти путь.
Внутри было тепло, пахло хлебом и дымом. Он сел у окна, достал блокнот и наконец-то раскрыл его. Перо бежало по бумаге легко, без спешки, и строки ложились ровно — потому что теперь они не боролись с ветром, а просто вспоминали то, что он услышал в дороге.
И понял: эти строки родились не из великого порыва, а из простого внимания — к звону колокольчика, к скрипу снега, к словам ямщика. Из того, что он позволил дороге говорить с ним.
А колокольчик, снятый ямщиком с дуги и положенный перед поэтом: «На память!» — тихо позвякивал, будто напоминал: путь ещё не кончен. И где-то впереди уже ждёт следующая строка.
Голос Несказуемого
Неподалёку от усадьбы, в сосновом бору, у берега реки, над обрывом, было замечательное тихое, солнечное, светлое, какое-то надземное место. Он любил приходить туда. Часто. Дышал, молчал, смотрел, впитывал.
Любил — но, наверное, этого мало. Он испытывал необходимость быть здесь. Не для себя лично — для всего себя, того себя, которого он и не знает толком, но где-то ощущает: в глубинах, в высотах. У Того есть крылья, есть свет, огненный меч, пламенные крылья, устремление — молния устремления. Он вездесущ, он — магнит, притягивающий к себе и реку, и сосны, и уступ на краю обрыва, и даль, что открывается не только глазам. Глазами всего не увидишь: это место говорит сердцу, душе, духу. А дух, наверное, и есть он сам — прекрасный, непостижимый в своей гармонии. Но не застывший, недвижимый. Он движется — и наполняет собою всё. И это всё — в нём, а он — это всё, даже то, чего он ещё не осознаёт, но что уже в нём есть.
Это непостижимое чувство наполняло его, и он приходил сюда почти каждый день. Конечно, когда писал, оставался за столом — но мысленно стоял на том самом отвесном берегу, на утёсе, впитывал всё это и выплёскивал на бумагу. Перо послушно летало в его руке, поскрипывая, оставляя на бумаге чернильный след — земной след того незримого, необъятного, несказуемого. И этот след хоть как-то мог сблизить и его, и того, кто однажды найдёт эти записи. Тогда, быть может, перед этим человеком снова раскроется вся дальность, вся необъятность, неповторимость — вся вечность, которая переливается в мгновения, подобные этому.
Подумал о плохом — и появились тёмные тона, тяжёлые, гнетущие нотки. Подумал о светлом — и стало светлее: внутри зазвучала музыка чистыми тонами, запели цветы, зашумел ветер в травах, прозвенели колокольчики. Подумал о небе, о светлом духе, о Пламенном, о его мече, разделяющем свет и тьму, — и поднялся так высоко, что у него сел голос от этого пламени. Обожжённое горло уже не звучит, как флейта.
Да и нужно ли сейчас говорить? Сейчас нужно писать, нужно внимать. Пусть перо оставляет след. Оно безголосое — и в то же время становится его голосом. Этот голос, высыхая в чернилах, остаётся навсегда: в бумаге, в листах, в квантах, в токенах, в цифре, в файлах, в ноосфере. Для него, для мира, для потомков. Для того, кто дал ему это.
Где-то сверкнула зарница — голос Несказуемого утвердил печатью сказанное.
Поэт ещё успел взглянуть на камень перстня. Молния остывала в изумрудных рунах — будто след от слова, которое нельзя произнести вслух, но можно удержать в памяти камня.
Черешня и камень
Кишинёв. Лето. Жара стояла стеной, и пыль на дороге не поднималась — тяжёлая, придавленная зноем.
Он шёл на дуэль, а в фуражке у него была черешня. Горсть тёмных, переспелых ягод, купленных у старой молдаванки на углу, у фонтана. Черешня была такая спелая, что пачкала подкладку, и пальцы липли, и весь смысл этого утра — пистолеты, секунданты, честь — казался не серьёзнее ягодного сока на белых перчатках.
Зубов уже ждал под палящим солнцем — прямой, бледный, с пистолетом в руке. Секунданты в стороне, в чахлой тени. Тишина такая, что слышно, как осы гудят над терновником.
Он встал на барьер. Солнце било в спину. Достал ягоду из фуражки, отправил в рот, сплюнул косточку в траву. Потом ещё одну. Зубов целился, и ствол пистолета подрагивал — от ярости. Ягоды были сладкие, и он жевал их медленно, будто пробуя не черешню, а само время — на вкус. И чувствовал страх. Щемящий сердце к лопаткам, подальше от дула пистолета. От горького привкуса смерти в пороховом облачке. Черешня. Сизое с горечью облачко. Бездонное небо в мёртвых глазах. Или горячая до ожога земля? Трава, смятая его же точёным каблуком, теперь у мёртвых глаз — распахнутых, безучастных, бесслёзных. Но рука уже достала из фуражки самую крупную ягоду, пальцы не дрожат, страх не виден.
На пальце левой руки — перстень. Изумруд, тёмный, почти чёрный в этой слепящей жаре. Талисман. Он никогда не снимал его, даже во сне. Камень был холодным — всегда холодным, даже сейчас, когда всё вокруг плавилось от зноя. Будто в нём жила своя высота, своё время, своя память.
Зубов выстрелил.
Пуля прошла мимо — так близко, что пахнуло жаром и горелым, и одна ягода из фуражки лопнула от близкого порохового дыхания, брызнув тёмным соком на грудь.
Он не отшатнулся. Выбрал ещё одну черешню. И в этот момент изумруд на пальце дрогнул — не от солнца, не от жара. Изнутри. Будто кто-то в камне повернулся, проснувшись. Короткая вспышка — зелёная, ледяная, неземная — и в этой вспышке он увидел не Зубова у барьера, не секундантов, не молдаванку у фонтана.
Он увидел другого человека.
Высокий, в греческой рубахе. Стоит на холме, а внизу — море, и на море — корабли с турецкими флагами. Человек этот держит в руке не пистолет, а перо. И перо это горит — не огнём, светом. Он пишет, и строки ложатся не на бумагу, а в воздух, и воздух дрожит от них, как от зноя. А на пальце — перстень. Сердоликовый. С каббалистическими знаками. Талисман поэта туманного Альбиона.
Байрон.
Он знал это имя, как знал собственное. Оно звучало в каждой строке, которую он писал ночью, когда свеча оплывала и тени ложились на стены длинными, плотными мазками. Он подражал ему, он соревновался с ним, он спорил с ним — с тем, кто был всегда далеко, на другом краю Европы, в стране, о которой он только читал. И вот теперь камень показал ему этого человека — живым, настоящим, в тот самый вдохновенный миг, на холме над Миссолонги.
Вспышка погасла. Изумруд снова стал тёмным, как вода в глубоком колодце. Он стоял на том же месте, с пистолетом в руке — пришла его очередь стрелять.
Поднял пистолет. Зубов побледнел ещё сильнее, но стоял прямо. Он мог выстрелить. Должен был — таков закон дуэли. Но вместо этого опустил пистолет.
— Довольно, я не хочу вашей смерти.
Зубов моргнул, секунданты переглянулись. Кто-то из них потом скажет: «Пушкин струсил». Пусть говорят. Он знал, что произошло: на одну секунду камень на его пальце соединил его с тем, другим, далёким — и в эту секунду он увидел, что вся эта дуэль, эта ярость, этот Зубов с его шулерством — всё это меньше одной черешни. Меньше одной косточки, сплюнутой в траву и забытой. Меньше одной вспышки в тёмном изумруде.
Он вернулся домой. Сел за стол. Достал чистый лист. Перо легло в пальцы привычно, но на мгновение задержалось — поэт вслушивался. Изумруд был чуть тёплым — впервые. Не холодным, не ледяным — тёплым, будто камень выдохнул, будто отпустил то, что держал в себе.
Первая строка. Не про Зубова. Не про черешню. Про того на вершине холма над морем с горящим пером в тонких пальцах со следами пороха. Про того, кто носил талисман на пальце — и тот камень тоже знал больше, чем его хозяин.
Про того, кто уже шёл к своей смерти — но не знал об этом. Камень знал.
Камень хранит. Камень видит. Камень соединяет тех, кто пишет, — через страны, через моря, через годы. Один стоит под пистолетом с фуражкой черешни, другой — на холме над Миссолонги. И обоих ведёт один и тот же голос — тот, что не говорит вслух, но навсегда остаётся в памяти камня и в сердце поэта.
Он дописал страницу, перечитал. И понял: это будут не стихи. Это будет рассказ. О человеке, который не стреляет. О выстреле, отложенном на годы. О том, кто уйдёт в Грецию и погибнет там. Мятежный дух Байрона? Камня?
Он, посвящённый в тайну, спрячет эту страницу в стол. Достанет через несколько лет, перечитает — и тогда родится Сильвио. И невозмутимый граф с черешней под дулом пистолета. И выстрел, отложенный на годы, чтобы однажды спросить по дуэльному праву не с бесшабашной молодости, но с покоя и умиротворения зрелости. И однажды он прозвучит.
А изумруд на пальце снова стал холодным. Будто ничего и не было. Просто камень, просто талисман.
Но он-то знал. И камень знал. И тот, другой, на холме над Миссолонги, — должен был знать.
Поэт выбросил последние ягоды в окно. И они упали в кипящую пыль, чтобы высохнуть под палящим солнцем, и стать похожими на мёртвые стихи. На камни, в которые так и не ударила молния.
Тройка, семёрка, туз
Петербург. Осень. Ноябрьский ветер нёс Невский, как река несёт мусор — листья, клочки газет, обрывки писем. Фонари качались на ветру, и тени от них дрожали на мокрых камнях, будто кто-то под мостовой дышал.
Засиделись у Голицына. Вино, свечи, табачный дым. Разговор о светских пустяках — потом Голицын откинулся в кресле, посмотрел на полупроявленные фигуры в плотном облаке дыма под потолком и сказал:
— А знаете, Пушкин, была у меня история…
И рассказал.
Проигрался. Дотла. Пошёл к бабке — княгине Наталье Петровне. Та, в своё время, в Париже, получила тайну от некоего графа Сен-Жермена. Три карты. Тройка, семёрка, туз. Поставил — и отыгрался. Все долги — как корова языком слизала.
Поэт слушал. Бокал с вином поблёскивал. Табачный дым всё поднимался к потолку, закручиваясь в медленные спирали вокруг внимательных и охочих до тайн призраков. Голицын говорил просто, без позы — но за этой простотой чувствовалось: он до сих пор вздрагивает, когда вспоминает.
— Сен-Жермен, — повторил он. — Тот самый. Что выдавал себя за вечного жида. За изобретателя жизненного эликсира. За хранителя тайны философского камня. Каково?
Собеседник князя внимательно смотрел на свой камень. На пальце левой руки — перстень с изумрудом. Тёмный, спокойный. Он носил его одиннадцать лет — с той жаркой кишинёвской дуэли, с того дня, когда камень на одну секунду стал тёплым, а потом снова ледяным. С тех пор — молчал. Холодный, гладкий, будто обычный камень в обычной оправе. Он почти перестал замечать его. Почти.
Но сейчас — что-то шевельнулось за гранями камня. Не яркая вспышка — лёгкое тепло — будто камень повернулся во сне, не проснувшись, только пошевелился. Он не подал виду. Допил вино. Кивнул Голицыну.
— Интересно, Сергей Григорьевич, — сказал он. — Очень интересно.
И больше ни о чём не спрашивал.
* * *
Шёл домой. Ветер хлестал в лицо, мокрый, холодный. Фонари качались, и тени метались по стенам — длинные, ломаные. На углу Малой Морской остановился. Дом Голицыной — тёмный, окна закрыты ставнями. Старуха там, в этих тёмных комнатах, в этом запахе вощёных полов и лаванды. Два шага от его дома до её. Он проходил мимо каждый день — каждый день мимо тайны, и не знал.
А теперь знал. Три карты. Тройка, семёрка, туз. Секрет, который передаётся через прикосновение — от одного к другому, через года, через страны. Париж, Сен-Жермен, Голицына, Голицын — и вот теперь он, Пушкин, стоит на ветру и чувствует, как изумруд на пальце теплеет. Медленно — не как тогда, в Кишинёве, не вспышкой. А как угли, к которым только поднесли ладонь.
* * *
Ночью не спал. Лежал, глядя в потолок. Свеча горела, и тени лежали на стенах длинными, неподвижными мазками. Изумруд на пальце был тёплым. Будто слушал вместе с ним.
Он думал не о картах. Карты — ерунда, детская забава, фокус для гостей. Он думал о другом: о человеке, который знает тайну и передаёт её. Сен-Жермен — кто он? Тот, кто не умирает? Тот, кто ходит по миру, раздавая секреты, — и что берёт взамен? Или — не он раздаёт, а тайна сама выбирает, кому открыться? Как камень выбирает, кому показать, что в нём живёт.
И ещё думал: о той, что получила тайну в Париже. Молодая княгиня — красивая, надменная, в пудре и кружевах. Сидит в гостиной Сен-Жермена. Тот склоняется к ней — и шепчет. Три карты. Три слова. И она берёт — берёт легко, без страха, потому что ещё не знает, что всякая тайна имеет цену. Что за три карты придётся платить — не деньгами, однажды фортуна объявит ставку. Не станет ли она дороже денег? Жизнь, например.
Изумруд на пальце дрогнул. Не вспыхнул — дрогнул, ответил, отзвучал на его мысли о страшной цене.
Он смотрел на свечу. Пламя колебалось, и тени на стене ожили. Изумруд на пальце потеплел. Точно угли под золой: жар ещё впереди, но тепло уже здесь.
И вдруг тени преобразились и лёгким взмахом выстроили комнату — высокую, тёмную, с зеркалами до пола. В зеркалах — отражения, но не те, что должны быть. В одном — старуха с морщинами, глубокими, будто трещины по старому стеклу. В другом — бледный юноша стоит у гроба. В третьем — карта. Пиковая дама. И дама — торжествующе улыбается.
Он не зажмурился, не отвёл взгляд. Оставался неподвижен, чувствуя: тепло от камня ползёт по пальцу, воск оплывает на свече, воздух в комнате становится гуще, будто перед грозой. Видение нарастало — не врываясь, не ударом, а медленно, как растёт тень, когда солнце клонится к закату.
Вскоре зеркала погасли. Тени сбросили чары и стали прежними.
Он провёл ладонью по лицу, снимая паутину наваждения. И понял: это не прошлое. Это ещё не написанное. Оно уже — в камне, в воздухе, в тенях, в свечной копоти.
Утром сел за стол. За окном — серый петербургский свет, плоский, водянистый. Изумруд снова остыл — тихо, без жалобы. Он смотрел на чистый лист и не знал, с чего начать. Потом понял: с того, кто стоит по ту сторону тайны. Не с графини, не с Сен-Жермена — с того, кто хочет знать. Кто готов на всё ради знания. Кто протягивает руку — и не ведает, что рука эта может остаться пустой.
Герман. Имя пришло само — как приходят имена, когда образ уже налит, как воском, до краёв. Не немец и не русский — нечто между. Как сам Сен-Жермен. И в самом этом имени — Герман — слышится Гермес: тот, кто стоит между двумя мирами и передаёт тайны от одного к другому.
Пушкин написал первую строку. И замер. Потом дописал. И ещё. И ещё. Перо не скрипело — летало, и чернила ложились ровно, и каждая фраза стояла на месте, как камень в кладке. Он не думал о картах, не думал о Сен-Жермене — он видел старую графиню в её тёмной спальне, видел Германа у двери, видел три карты, горящие в воздухе, как три молнии. Тройка, семёрка, туз. Три удара. Три двери, которые открываются — но за последней не золото, а пустота.
Он писал — и понимал, что пишет не историю об игре. Он пишет историю о человеке, который самовольно переступил за черту тайны. И теперь завеса захлопнулась за ним, как дверь. Герман — не игрок. Герман — тот, кто хотел знать то, что знать нельзя. И за это платит не деньгами, не жизнью — разумом.
Дописал. Перечитал. Изумруд на пальце остыл — тихо, будто и не теплился. Просто камень. Просто талисман, который сказал то, что должен был, — и замолчал.
Снял перстень. Положил на стол. Изумруд лежал тёмный, гладкий. Ни тепла, ни холода. Он смотрел на него и думал: камень показал ему не Сен-Жермена. Камень показал ему его собственную тень — того, кто стоит перед тайной и протягивает руку.
Вновь надел перстень, решая не расставаться с добрым помощником ни на минуту больше. Подошёл к окну. За стеклом — серый день, серый город, серые воды Невы. Где-то там, на Малой Морской, в тёмном доме — старуха, которая хранит три карты. Не выдаёт — хранит.
Он вернулся к столу и приписал мелко, на полях, для себя:
«Тройка, семёрка, туз — три ключа. Но замок живой. Замок — это она».
Зачеркнул. Оставил как было. Свечу затушил.
Преображение
Эх, человек! Человечище… Всё бежишь, лжёшь и мечешься.
Грянет гром из-за туч — вспомнишь, крестишься.
А подумал ли ты, что на радость гром?
А подумал хоть раз, для чего ножом
режет пуп тебе мать роженица?
С пуповинами те не женятся.
Для чего весь сказ? Сотоварищи,
я к тому веду, что Господь меж нас —
и в беде всегда, и в веселии.
Только слёзы в беде, хоть и горькие,
да на Страшном Суде дюже лёгкие.
А весёлый кураж ждёт похмелье,
да на Страшном Суде — непрощенье.
Вот холера вокруг обитается,
осерчал господин, огорчается.
А я так вам скажу: «Время праздновать!»
Посидишь за столом с быстрым пёрышком —
полетишь в божий дом ясным солнышком.
Так скажи, где беда, сотоварищи?
Камень есть, изумруд — не раскаешься.
Хоть умён ты писать — не напишешься.
А пока не зови к речке лишенько.
А почувствуешь гнев — так борись с собой.
Меж гиенами лев проиграет бой.
Ты пиши, пока наш Господь с тобой.
И прости, прощай! Будь смирен зимой.
Что за встреча? Юродивый — вестник?
И не где-то в Коломне, на Пресне.
Я не Грозный, копейки не кину.
Дал бы рублик, да вещий отринул.
Толковал непонятно, бессвязно,
но как будто бы богобоязно.
Вот привязчивый говор у нищих,
как бы свету не дать злую пищу.
Язычки без костей, зубы жалко.
Надо зубы сберечь всем товаркам.
Эй, Кондрат! Погоняй, что ли, пегих.
А не то не догнать нам телеги.
А в Михайловском ужин, однако.
А с дороги и хлеб ржаной — лаком.
Эх, как Русь, говорит, оборотисто.
Да и я не сробею пред обществом.
Где бумага, перо, где чернильница?
Сказки вспомнить пора от кормилицы.
Намолчался ты, брат…
Эй, гони, Кондрат!
Будто степь горит! Будто не в терпёж!
Будто ждёт жена, ненаглядная…
Ну а мне за стол — радость праздновать.
И воскрес поэт. И писал светло.
Не за горсть монет — то легко, то зло.
То роман в стихах, то «Смотрителя».
Для себя писал и ценителя.
На заре вставал — и уже с пером,
камень изумруд согревал добром.
Воздух осенью — не насытишься.
И пошла строка, да про витязя.
И так каждый день и до вечера,
будто барину здесь делать нечего.
Но пенять ему кто отважится?
Вот и жжёт себя, да куражится.
То царём кричит, то боярином,
то крадётся в ночи злым татарином.
А потом закричит: «Ку-ка-ре-ку!»
То вернётся к волхвам и Олегу.
Шестьдесят ночей толком и не спал:
То Евгений он, то Татьяну звал.
А потом письмо от самой, поди…
Тут Кондрат вздохнул: «Слава Господи!»
Эй, Кондрат! Коней! Шевелись уже.
Тарантас тяжёл, вязнет на меже.
А на козлах — сам, а Кондрату в грязь.
Но прощён поэт. Не поэт, а князь!
Хоть торопится, не поднимет кнут.
Ничего, версты быстро пробегут.
Сам на перстенёк, в изумруд глядит.
Может, слышит что? Может, весть летит?
Не серчай, Кондрат, не зови печаль.
Скоро, скоро, брат! Будет штоф и чай.
Гость в собственном доме
Пушкин ходит по комнатам Болдинского дома, будто по чужому музею. Тронет спинку кресла — и тут же уберёт руку: обивка-то чужая. На столе, наверное, с прошлого века лежит серебряная ложка, отполированная временем до слепящего блеска, и он думает: «Чья она? Дяди? Тётушки? Примета времени и достатка, которая жила здесь задолго до меня и проживёт после». Дом, не смирившись с утратой, будто говорит ему: «Ты тут проездом. Что тебе во мне?»
Поэту неспокойно. Редкие письма находят его с опозданием. Те, что доходят, минуя кордоны, пахнут дорожной пылью и чужой тревогой. Одно от Натальи — короткое, сдержанное, будто она, опасаясь сказать лишнее, оберегает надежду на скорую свадьбу. Другое от друга — противоречивое: то ли карантин снимают, то ли холера подбирается ближе. «Холера, будь она не ладна!» — Пушкин сложил письма в ящик стола и запер его. Ключ подбросил на ладони. Постоял, задумчиво глядя на тёмную полоску металла, привыкая, и сунул руку глубже в карман, будто хотел вместе с холодным ключом спрятать беспокойство и ожидание.
Никита ставит перед ним тарелку горячего супа. Смотрит уважительно, но настороженно и отчуждённо. Для него приезжий чужой: распорядится наследством его умершего хозяина — и поминай как звали. Пушкин ловит этот взгляд и чувствует, как между ними вырастает стена из всех «ваших благородий», из всех поклонов «ваша милость», из всей этой вежливо-непреодолимой дистанции. Он хочет сказать: «Да я такой же, как ты. Я тоже жду и боюсь обратной дороги, жду письма и тоже не знаю, что будет завтра». Но слова остаются несказанными. Вместо этого он чинно кивает и принимается за еду.
А ночью он выходит во двор. Дождь кончился, но воздух тяжёлый, сырой. Дорога раскисла, и колеи полны тёмной воды, в которой отражается отчуждённое холерным кордоном небо. Долго всматривается в эту дорогу, которая никуда не ведёт, потому что и её перекрыли карантином. И вдруг улыбается. Не широко, не радостно — тихо, почти незаметно. Потому что понимает: дом станет его не тогда, когда он подпишет бумаги и не тогда, когда сядет за стол. Дом станет его, когда он напишет здесь первую строчку простым человеческим голосом.
Он возвращается в тепло дома. Никита уже спит на лавке, укрывшись старым тулупом. Пушкин, стараясь не шуршать листами, приводит в порядок стопку исписанных листов. И думает: пусть Никита утром увидит эти листы на рабочем столе и поймёт: барин не только приказы отдаёт. Барин ещё и пишет. И пишет так, что любой поймёт.
Утро в Болдине начиналось не с солнца, а с холода. Пушкин просыпался раньше Никиты, когда в комнатах ещё держался тот самый ночной стылый воздух — такой плотный, будто его можно было собрать ладонью и бросить в печь. Он вставал, потирал озябшие пальцы и первым делом подходил к окну. Стекло было мутным от изморози, и сквозь него двор виделся как сквозь толстое бутылочное стекло: серые брёвна, местами даже снег, узкая тропа, протоптанная до самой конюшни. Дом не радовался холодному утру. Он просто терпел его, как терпит старый человек любую перемену погоды.
Печь топилась плохо. Дрова были сырые, пахли прелой корой и болотом. Они шипели, выплёвывали капли воды, будто не хотели гореть. Никита подкладывал поленья, и каждое из них ложилось в огонь с тяжёлым вздохом. Пушкин стоял рядом, грел ладони и чувствовал, как этот запах осенней горечи въедается в кожу, в волосы, в воротник сюртука. Теперь не осталось запаха Петербурга и долгой дороги — теперь он заодно с этим домом, всё ещё чужим и неподатливым.
Сел за стол. Тяжёлый, дубовый, с тёмными прожилками, будто в дереве застыла старая кровь. На столешнице лежала тонкая плёнка пыли — Никита протирал её тряпкой, но пыль вскоре возвращалась. Пушкин провёл пальцем по дереву, стёр полоску, посмотрел на серую дорожку на коже и вдруг улыбнулся. В этом была вся правда: дом не сдавался, но и уже не отталкивал.
Чернила застыли в чернильнице, стали густыми, как смола. Он поводил пером по стеклу, чтобы расшевелить их, и услышал этот звук — царапанье, сухое и упрямое, будто перо спорило с тишиной. Тишина в доме была особенная: не пустая, а густая, напитанная чужими голосами, которые звучали здесь годами. И сейчас она не хотела уступать место ни одному слову.
Пушкин взял чистый лист. Посмотрел на него, как смотрят на незнакомую дорогу: вроде стелется ровно, а что за поворотом — неизвестно. И написал первую фразу. Просто, без затей: «Случилось это осенью, когда листья уже не шуршали, а хрустели. Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу».
И сам удивился, как легко она легла. Не пришлось искать слова, не пришлось тянуться за чем-то высоким. Фраза встала на место, как стул, который наконец-то поставили ровно. Он замер, прислушиваясь к себе: не было ни восторга, ни гордости, только тихий выдох облегчения — наконец-то сказал что-то настоящее.
Написал ещё одну строчку. Потом ещё. И ещё. Перо уже не спорило с тишиной — оно как будто нашло узкую тропу и теперь пробиралось осторожно, но уверенно. Скрип половиц где-то в соседней комнате, шипение сырых дров, тяжёлый запах остывшего за ночь дома — всё это вдруг перестало быть чужим. И его голос зазвучал узнаваемо, по-домашнему. Так, как хотелось.
А потом в дверях появился Никита. Стоял, держа в руках кочергу, смотрел не на барина — на стол. На стопку исписанных листов. На чернильное пятно, которое расползлось по краю бумаги, как лужица. И в его взгляде не было ни любопытства, ни осуждения. Он увидел не чужого, который приехал распорядиться наследством на скорую руку, а человека, который нашёл себе дело и наполнил не чужой ему теперь дом новым дыханием жизни.
Никита кашлянул, чтобы не стоять молча, и не сразу добавил, уже вслух:
— Дрова опять сырые, барин. Не горят.
Пушкин поднял глаза. Кивнул. И вдруг понял, что сейчас может ответить не по-барски, не приказом, а просто по-человечески:
— Ничего, Никита. Пусть шипят. Главное, чтоб грели.
И в этом «пусть шипят» было что-то своё, домашнее. Теперь они вдвоём держали этот дом, каждый по-своему: Никита — огнём и теплом, а он — словами, которые наконец-то перестали быть чужими в этих стенах.
Перо против чумы
Реминисценция в стихах
«Поэт пирует и на плахе» — эпиграф
Ловушка — Болдино. Все планы
Вмиг рухнули: венчанье с Натали.
Пустые жениха карманы —
Залог непринятой любви?
Холера. Грязь. Тоска на сердце.
Сомнения и вновь тоска.
Легенда, слух об иноземце
С утра стучится у виска.
Я тень его в кольце холеры,
Но есть чернила и перо.
Оно мне щит от злой химеры,
Оно — спасенья серебро.
Мне снятся сны: там гибнут люди —
Безжалостная косит смерть.
Мужья, соседи, дети — в груде,
А я назло сумею петь.
Вот кипы записей от дяди.
О чём же миру он сказал?
«Велик падёж в овечьем стаде!
Вчерашний дождь залил подвал».
Быть может, здесь? Ищи вот в этом:
«Помещик Власов — три рубля».
Нет, я обязан быть поэтом!
Иначе Болдино — петля.
И снова сон страшнее яви:
Зовёт Творец на Страшный суд.
В одной толпе стою с князьями,
А кто там тенью? Дядя — плут.
Вон тащат Августа, Нерона —
Воистину недолог суд!
Я не слыхал ужасней стона…
Что, если спросит Бог за блуд?
Но вот Горация приводят:
«Ты тот, кто монумент воздвиг?»
Поэт кивает. Меч отводят,
И Суд встаёт на долгий миг.
Я весь дрожу: о Свет пречистый!
И мне простишь по доброте?
И цвет чернил, теперь лучистый,
Выводит: «Подвиг в красоте!»
И я пером крушу холеру,
Давлю сомнения пятой.
Вновь обретаю символ веры,
Голгофы камень под ногой.
Но гимны петь благополучью
Мне не прикажет изумруд.
Над Пушкиным, Рука, не случай!
И нескончаем Божий суд.
Поэт без денег — лишь Поэт
Реминисценция в стихах
Считаю медь. Никто не слышит?
Вот серебра горсть. Золотой.
У ассигнаций крылья дышат.
О, если б мне найти покой!
А я в смятении, в унынье,
Холеры окружён стеной.
У Натали сердечко стынет:
Дождётся ль, станет мне женой?
Вот наскребу на свадьбу злато —
Не век же здесь мне куковать.
Не Болдино, пусть Эльдорадо —
Велю всем прочим называть.
Вот я нащупал суть Барона,
Теперь барон со мной — живой.
Как мерзко слышать эти стоны,
Животный, первобытный вой!
Я дам ему, скупому, сына,
И пусть придёт за золотым.
Узнай Шекспир мою картину —
И Лир бы умер молодым.
Вот замок. Лестницы ступени.
Барон, согбенный и худой,
Властительный, суровый пленник,
Ведом над бездною звездой.
Вот ключ достал из-под камзола,
Вот ржавый узел провернул,
И дверь, едва касаясь пола,
Чуть двинулась. Раздался гул.
То каменный мешок очнулся
И чревом: «Кто ты? Отвечай!»
Из золотого сна вернулся,
И отряхнул века с плеча.
Вот там оставлю я барона,
А сам Шекспира уколю.
Я больше золота люблю
Лишь ту, что смотрит благосклонно.
Его избранница черна,
Я помню все его сонеты.
Моя же — лебедь и луна,
Я не стихи дарю — букеты.
Теперь в дверь сыном постучусь:
«Впусти, отец! Здесь дождь холодный!»
Потом сыновне улыбнусь,
Услышав: «Был бы я бесплодный».
Как больно видеть мне себя
Вот так, просителем повинным,
Лишь в том, что власть отца слабей рубля,
И хищник с клювом ястребиным
Его терзает и меня.
Запомню подвиг Прометея:
Я у отца просил огня,
Но что услышал? — «Гнать злодея»!
О мир, ты гонишь сыновей?
Одну монету бросишь нищим?
Ты ключ несёшь от всех дверей,
А крест любви считаешь лишним.
Ты слышишь зов: «Переродись!»
Отец, очнись, не будь жестоким.
Я дам скупцу лишь шанс спастись,
И стать воистину высоким.
Не жди, что лужа дар вернёт,
Но океан вернёт сторицей.
Таить в себе — великий гнёт,
Но вдохновись — и взмоешь птицей.
Но золотой доспех тяжёл,
И зависть режет сухожилья.
Я выбрал песняра камзол,
Ты, рыцарь, воешь от бессилья.
И правда в том, что твой сундук
Разграбят карлики ночные.
А то, что я писал для всех,
Поднимут крылья грозовые.
И унесут за горизонт,
Туда, где солнце видят чаще.
Скупой на золоте умрёт,
Ну а поэт? — Над настоящим.
У зависти нет крыльев
Реминисценция в стихах
О, долгожданное письмо!
От Дельвига, всегда второго!
Летело меж каких холмов,
Чтоб принести от друга слово?
Да, здесь стихи! Его? Прочту.
Скорей к окну, я не промедлю!
Пожалуй, сызнова начну:
«Ты затянул на шее петлю…»
И в третий раз прочту… Стихи!
Но что же в сердце укололо?
Я не завистлив — но штрихи…
Но укололо, право слово…
Такая лёгкость, беглость строк,
И рифма держит, и цезура.
Гораций, дал бы вырвать клок
Волос седых: «Литература!
Мы резали стихи ножом,
И кровь текла по вскрытым венам.
Искали малое в большом,
И насмехались над священным.
Но вот пришёл поэт младой —
И смех, и храм, и Рим разрушил.
И Пушкина великий след
Смахнул крылом и вгрызся в душу».
Оставь, Гораций, дай мне спать,
Во сне я душу вскрою ямбом.
Мала прокрустова кровать,
А стихотворцы роют яму.
Но их старания ничто —
Когда я сам вгрызаюсь в землю.
Поэзия звала мечтой,
А я вульгарной музе верю.
А муза завистью черна,
Она Медуза — суть горгона.
И тут, Гораций, седина
Не значит «гений Аполлона».
Я слышал: Моцарт с юных лет
Талант великий взял рукою,
Он удивлял князей и свет
Заметной всем величиною.
И, кажется, Сальери был…
А впрочем, ты задолго умер.
Скажи, Гораций, ты б убил,
Презрев на лоск благоразумий?
Скажи, Гораций, ты летал?
Дослушай и оставь улыбку.
Ну, скажем, ты в стихах блистал,
Ловил, как чайка в море рыбку?
Парил, насытившись мечтой,
И над Олимпом, и Парнасом?
А не корпел над запятой,
Глотал строфу, как чайка, разом?
Смотрел ли ты из-под бровей
Туда, наверх, где лишь Овидий?
Хоть раз Поэзией вдовел,
В тени чужих больших открытий?
Знаком тебе укус змеи,
И клюв орла, и когти в печень?
Когда прилюдно не твои,
Хвалили так, что гасли свечи?
Ты горним жёг себя огнём,
И кровь кипела, как чернила?
Стонал, витал над алтарём,
С тобой богиня говорила?
И вдруг, смеясь, прочтя стишок,
Юнец мужал под гул оваций…
Испытывал тогда ты шок?
Ответь, бесхитростный Гораций!
Такового бы юнца убил?
Травил толпу тогда бы львами?
Юнец арену заслужил,
А вот толпа — смерть под ногами.
Ты знаешь, Пушкин, почему
Толпа страшней игры закона?
Она решает: «Быть сему!» —
И славит юного Нерона.
И ежечасно в том клянясь,
Она того не замечает,
Что вырастает тёмный князь —
Пролог и смерти, и печали.
А тот юнец давно забыт,
А жив ли? Кто считает тени…
Но память помнит. Память мстит,
Тебе, тебе, великий гений.
Не возражай, я трижды мёртв,
Я говорю святую правду.
Ты был раздавлен, просто стёрт.
Ты был дарован местью аду.
О, если бы тогда сумел
Ты погасить в зачатке вспышку!
Ты жив пока, ты не сгорел,
Так не тяни ещё пустышку.
Садись за стол и напиши
О Моцарте и о Сальери.
Ты только что и жизнь прожил,
И пред гордыней хлопнул дверью.
Голос в Болдино
Реминисценция в стихах
Рассвет встречаю со свечой
И со свечою встречу вечер.
Вот вижу ангела плечо,
Твои вновь обнимаю плечи.
Сказать: скучаю — обмануть.
Ну разве скука жить как камень?
Его ногою можно пнуть,
Но ты бы подняла руками.
Сказать: мне воля не мила.
Тогда Господь за грех накажет.
Сказать, что прячусь за дела.
Но кто забыть тебя прикажет?
Знай, каждый час я жив тобой,
И каждый вечности подобен.
Но у часов тяжёлый бой,
А мне сейчас не до рапсодий.
Но вижу: ты и клавесин,
И чутких пальцев прикасанье.
За сотни вёрст я не один,
Продлись, продлись, очарованье!
Сказать люблю? Сказать легко,
И этой простотой обидеть.
Взлететь на крыльях высоко?
О, если бы тебя похитить.
Умчать за тридевять земель,
Неси, конёк, мой Сивка-Бурка!
А хочешь, прилечу, как шмель?
Рукой подать до Петербурга!
О, Натали, не отвечай,
А вдруг судьба решит подслушать?
Ставь самовар, заварим чай.
Вот кренделёк, не хочешь скушать?
Он улыбнулся и затих:
Она, она пред образами.
Запрячь бы рысаков гнедых,
Да в Лукоморье бы верхами.
Как тяжелит любовь строку,
Перо, как парус в Мёртвом море.
Что если шпага на боку,
И огонёк мечты во взоре?
И пусть поэт, но забияка.
Не храм его зовёт — подол!
А после ночи пылкой — драка,
И брызги крови на камзол.
Такого молодца в Тоскану,
Иль в Барселону в самый жар.
О, сударь мешкать я не стану,
Во мне огонь — любви пожар!
Но, кажется, Мадрид всех ближе,
И там в сердцах не счесть страстей.
Да, решено. Париж открыжить? —
Но легковесней, веселей.
А мне судьбы услышать поступь —
Мадрид. Бесспорно, решено!
К интриге женскую бы особь,
С гитарой звонкой под окно.
Поэт воспрял. Не руки — крылья.
В очах огонь. Почти кричит.
И слышит, кажется, Севилья,
Как голос в Болдино звучит.
И слышит голос Дона Анна,
Вдова, узнавшая покой.
Впервые слышать Бога? Странно,
И прячет радость под рукой.
И в эту самую минуту,
Гуана повстречала взгляд.
Внезапный вихрь сорвал запруду,
Вдовы покой без боя взят.
А Пушкин пишет: речь — что масло,
Благоухает как елей.
И грудь вдовы вздымает часто:
«О, Бог мой! Анну пожалей!»
Сама руки безумца ищет,
Но холоден, как сталь, Гуан.
И шепчет в ушко: «Нас услышат!»
И Анна: «Воздух, воздух пьян».
А Пушкин, власти не имея,
Следит как дышит диалог.
У Анны на груди камея,
Губам тут побывать предлог.
И Дон Гуан клокочет страстью,
Так с гор неудержим поток.
Так кто-то больший страшной властью
Смущает запад и восток.
Смущение у Дон Гуана?
Он женщину берёт как приз.
Распутник, влюбчивый по плану,
Не долго сохранит каприз.
Рыдать не станет, коль наскучит,
Он стольких ночью обошёл,
Но помнит каждый верный случай —
Любовь одна из лучших школ.
А утром каменному мужу
Повеса бросил гордый взор.
Шутить изволил неуклюже —
Кивком ответил командор.
День пробежал и тёплый вечер
Над городом едва алел.
Гуан вдове целует плечи,
Вдруг пол в прихожей заскрипел.
«Не ждали каменного гостя?» —
Раздался голос громовой.
«Вина не пью, сыграем в кости?
Ну что молчишь, как неживой?»
Поэт вскочил, скрип половицы
Заставил вздрогнуть, побледнеть.
А за окном всполох зарницы
И горизонт уходит в медь.
Как пусто жить таким Гуанам,
Как вдовам Аннам пресно жить.
Поэт задумался о странном,
А сам-то пробовал прожить?
Не за скупца с горстями злата,
Не за чумного бунтаря.
Не голубем порхать крылато,
И не за батюшку царя.
А так чтоб бросить зёрна в поле,
Что дал Господь — взойдёт само.
Махать рукой, да хоть бы с болью,
Писать для Господа письмо.
Восхождение
Вот угораздило родиться арапчонком,
Но на Руси — не в Африку — привёл Господь.
Пришли бы белые, поймали, как волчонка, —
Кусаться б начал, стали бы пороть.
Загнали б в трюм, назвали бы скотиной,
А за скотиной нужен ли уход?
У белых ружья и оскал звериный —
И, улыбаясь, даже Богу лжёт!
Подумать страшно: что там было — в трюме,
В огромном чреве, посредине вод?
В объятьях качки, в непрерывном шуме,
Никто не знал, но верил: «Доживёт!»
Но вот Америка — земля чужая,
Не чуждая, похожая на дом.
Но белолицых всюду воля злая,
И рабский труд они зовут трудом.
И рабский труп — убыток беспечальный:
Скотинка сдохла, не о чем жалеть.
Крюком зацепят, даже взгляд прощальный
Ударом плети пробуют стереть.
Но ведь не стёрли — не был там, а помню
И унижения, и злую плеть.
Но здесь, в России, труд поэта вспомнил:
О, как же русским сладко Богу петь!
Перо не просит жалости — лишь света,
Оно берёт ту тяжесть, что легла.
Пуста строка без поиска ответа
На то, что память тихо сберегла.
Не дам перу судить и проклинать,
Но назову, где слово крепче стали, —
Где вдохновение и благодать
Господь для нас на облаках оставил.
Я в Болдино: пылай, гори, свеча!
Я арапчонка Дельвигу оставил.
Я присягнул поэзии меча
И вновь скажу, что слово крепче стали!
Поэт всё так же держит свет внутри,
Хоть мир снаружи всё темней и громче.
И на пороге ангел говорит:
«Пришла беда, пшеницу кто-то топчет».
* * *
О ангел света, не ошибся ты:
Пшеницу «свет» со сладострастьем топчет.
Им так приятно — чистые мечты
Догнать и крылья вырвать птице в роще.
Весёлый танец на костях начнут.
Да-да, на крыльях с тонким переливом.
Ты знаешь, ангел, как спасти мечту,
Когда зажарили и подали с подливом?
А эти шпильки с лезвием стрелы —
Они не в спину, в сердце попадают.
Ты видел, ангел, как благословляют
С улыбкой те, кто скуп на похвалы?
Вглядись, мой свет: на кончиках ногтей
Они оставили и кровь, и мясо.
Из тысячи затейливых затей
Оставят ту, где ужаса гримаса.
Ты ёжишься? Тебе нехорошо?
На это опыт и немалый нужен.
Ты приходи ко мне на званый ужин
Да поброди с бокалом между жён.
Смотри: огонь вдруг вспыхнул меж ресниц,
И взор потухший снова полн смиренья.
Ты скажешь: «Чудится. Всё — наважденье».
Тогда к столу игральному вернись.
Там волчий стан прикинулся безликим.
Бледны, ровны: «Зачем сегодня здесь?»
А сами горло, с силой повилики,
Обвить готовы, предвкушая месть.
За что же месть? О, если бы мне знать!
Да хоть за то, что Натали прекрасна,
Что я ложусь в согретую кровать
И я не зверь — со мною не опасно.
Ты посмотри на губы, на клыки —
Вампиры, вурдалаки, чертовщина!
Высматривают, вставши на носки —
Корыстная, сплочённая община.
Сюда в паноптикум гиен и вепрей,
Ещё лукавый не привёл Дантеса.
Кавалергард, красавец и повеса —
А вот и он. За ним Луи де Геккерн.
Ты вздрогнул вновь? И это нелюбовь!
В твоих крылах я вижу проблеск молний.
В тебе вскипела голубая кровь?
А где смирение? И голос горний?
Красавец-фат, игрушка на руке.
Но Геккерн — вот кто кукловод и дока!
Его монетой куплена сорока,
Его слова у них на языке.
Вот вся колода: тройки, дамы, туз.
А масть одна — чернее Чёрной речки.
Расклад решён? Смешные человечки!
Да у меня с черешнею картуз!
Не будем ждать — Дантес идёт к барьеру.
Смотри, как ровно держит пистолет.
А мог бы сделать быструю карьеру,
Но он ничто. Сейчас в грудь целит свет.
Коль спросят, ангел, расскажи, как есть:
Стоял, черешню выбирал, как строфы,
И поднял он не пистолет, а крест —
На Чёрной речке выстроил Голгофу.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Книга прочитана — свеча догорела. Теперь можно оглянуться.
«Заметки на полях» начинались с тени на стене в Михайловском: тень спорила с поэтом, подсказывала строку — и легла на бумагу рядом с простым словом «дом». А кончается книга на Чёрной речке, где тень уже не пугает: поэт поднимает не пистолет, а крест — и смерть перестаёт быть угрозой, потому что слово уже сказано.
Между этими двумя точками лежит весь путь. Сначала поэт учится слушать: тень, колокольчик, ямщика, мальчика. Потом ему открывается недоступное другим: изумруд показывает Байрона на холме над Миссолонги, тени в зеркалах выстраивают ещё не написанную «Пиковую даму». Потом голос поэта становится голосом его героев: холера, скупой рыцарь, Моцарт и Сальери, Дон Гуан — говорят с ним, спорят, учат его. Путь уходит к корням — к арапчонку в трюме, к прадеду, к тому первому свету, из которого всё выросло. И в финале ангел приходит не забрать поэта, а научиться у него: как стоять перед чертой, когда за спиной весь людской страх, — и не отступить.
Три героя держат эту книгу. Первый — поэт: живое сердце, которое боится, смеётся, терпит, пишет. Второй — изумрудный перстень: камень-свидетель, который дважды теплеет за всю книгу и в конце концов молчит, потому что сказал всё, что должен был. Третий — само слово: от «Ветер помнит», прочитанного мальчиком по слогам, до «стоял, черешню выбирал, как строфы».
И последнее. Бессмертие здесь — не мрамор. Бессмертие — это когда кто-то тихо повторяет написанное тобой слово и видит за ним свой тёплый дом.
Вот и всё. Точка поставлена, огонёк затухает, тень отдыхает.
Книга стоит.
Свидетельство о публикации №126111203857