Серго Берия. Сын наркома

Серго Берия. Сын наркома. Молодым поседел за мгновение. Предпочел скромную Марфу Пешкову, дочери Сталина
 
Серго Берия был на службе, когда ему позвонил старый приятель, знаменитый военный летчик Ахмет-Хан Султан. -У тебя дома во всю идет стрельба”, - негромко сказал он. -Сам знаешь, что это может означать. Я могу переправить тебя на самолете за границу. Серго отказался. В тот момент он не мог думать только о себе. Мать, жена, дети. И отец, которого Серго несмотря ни на что искренне любил и уважал. Который отвечал сыну тем же. Лаврентий Берия, при всей своей занятости на работе, при всех своих амурных похождениях был великолепным отцом. Внимательным, заботливым, в меру строгим, в меру щедрым. Причем не только по отношению к своему единственному и законному сыну. В одном из своих последних писем, которое Лаврентий Берия написал перед расстрелом, он завещал Серго максимально заботиться о его младшей сестренке, девочке, которая родилась от Лаврентия Павловича и Валентины Дроздовой. И которую Берия назвал в честь своей матери - Марта. Детство Изначально Серго Берия был вовсе не Серго. 
У достойного отца и правильная жена и правильный сын. Вечная память Лаврентию Павловичу.
 
Сто страниц из книги маршала запретили – то, что в них было, молчали двадцать лет

Секретарь ЦК бросил на стол пачку бумаг и посмотрел на маршала.
– Мы сделали 180 замечаний к вашей рукописи, – сказал Михаил Суслов. – Она никогда не выйдет, потому что вам не хватит жизни, чтобы их исправить.
Товарищ Суслов
Четырежды Герой Советского Союза Георгий Жуков молча выслушал приговор. Человек, переломивший хребет вермахту, не привык отступать. Но перед ним стоял противник иного рода – советская цензурная машина, перед которой даже маршалы оказывались бессильны.
Так что же такого написал Жуков, что вызвало панику в Кремле? И какие страницы пролежали под замком больше двадцати лет?
Работать над мемуарами Жуков начал в конце 1958 года, после того как его отправили в отставку. Ему исполнилось 62 года. Он был болен, одинок, а ещё совсем недавно – всемогущ. Когда родные предложили ему взяться за книгу, маршал отмахнулся: 'Кто же меня сейчас напечатает?'
Но потом передумал. И взялся за дело так, как привык – по-жуковски. Без 'воспоминателей', без литературных помощников. Константин Симонов и Сергей Смирнов предлагали помощь – он отказал обоим.
Жуков в старости
Сам ездил в Центральный архив Министерства обороны в Подольске, сам рылся в документах Генерального штаба. Записывал в любой обстановке – блокнот всегда был при нём. Пробовал диктофон, но не прижилось. К финалу работы Жуков проводил за рукописью по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки.
К весне 1966 года он сдал в агентство печати 'Новости' рукопись под названием 'Воспоминания и размышления' – 1430 листов, шестьдесят пять авторских листов. Около десяти лет труда. Маршал верил: книга расскажет правду о войне.
Но до читателя ей было ещё очень далеко.
ЦК КПСС создал специальную комиссию для рассмотрения рукописи. Рецензия составила пятьдесят страниц машинописного текста: те самые 180 замечаний. Издание книги признали 'нецелесообразным'. Отзыв подписали маршал Гречко, генерал армии Якубовский, генерал Епишев и другие высокопоставленные военные.
Что их так возмутило? Жуков писал не парадную историю. Он писал о том, что видел своими глазами. О растерянности Сталина в первые дни войны. Об ошибочных приказах, стоивших сотен тысяч жизней. О том, как Верховный Главнокомандующий 'не придерживался основных законов оперативно-стратегического искусства' и торопился вступить в сражение, не подготовившись.
Книга Жукова с личной подписью
И самое страшное для цензоров – маршал подробно описал репрессии 1937 года. Допросы сотрудниками НКВД. Выступления на партийных собраниях в защиту подозреваемых. Дал блестящие характеристики Тухачевскому, Блюхеру, Егорову, Уборевичу – тем, кого расстреляли и чьи имена предпочитали не упоминать.
Вот этого терпеть не могли. А ведь шёл 1966 год – линия на реабилитацию Сталина уже набирала силу.
Жуков работал с замечаниями. Некоторые правки считал обоснованными, но большинство – оскорбительными. Он уехал на малую родину в Стрелковку и продолжал сражаться за каждое слово.
А в Кремле тем временем разгорался интерес к книге совсем другого рода.
Леонид Брежнев захотел попасть в мемуары маршала. Проблема была в том, что за всю войну Жуков ни разу не встречал Брежнева. Но Генеральному секретарю это показалось несущественным.
Маршалу 'предложили' вписать эпизод: якобы при обсуждении возможности расширения новороссийского плацдарма Жуков заехал посоветоваться с начальником политического отдела 18-й армии Брежневым, но не застал его – тот 'как раз находился на Малой земле, где шли тяжелейшие бои'.
Жуков согласился. Он понимал: без этой вставки книга не выйдет. Но тем не менее заметил с горькой иронией: 'Ну, ладно, умный поймёт.'
Дом Жукова в Стреловке
И эта уступка сработала. Как только каприз Генсека был удовлетворён, рукопись двинулась в работу. Вопрос о книге четырежды – 14 января, 14 июня, 1 июля и 6 сентября 1968 года – обсуждался на заседании Секретариата ЦК, прежде чем было принято окончательное решение.
16 марта 1969 года 'Воспоминания и размышления' вышли первым тиражом в сто тысяч экземпляров. И тут случилось то, чего не ожидал никто.
К Дому книги на Калининском проспекте выстроилась очередь от кинотеатра 'Октябрь'. В книжном магазине на улице Кирова толпа высадила витрины и хлынула внутрь – пришлось вызывать конную милицию.
В провинции люди записывались в библиотечные очереди на полгода и зачитывали книгу до дыр. На чёрном рынке том в серо-стальном переплёте и красной суперобложке стоил шестьдесят рублей – зарплата инженера за две недели.
Но та книга, которую раскупали миллионами, была изувечена цензурой. Из рукописи вымарали около ста машинописных страниц. Целые главы, разделы, абзацы, ключевые фразы и даже отдельные слова. Всё, что касалось репрессий 1937 года. Всё, что содержало критические оценки Сталина. Всё, что показывало ошибки высшего руководства.
Николай Павленко
Военный историк Николай Павленко, лично знавший Жукова, позже описал механизм вмешательства: 'Высокопоставленные цензоры и доработчики беспощадно вымарывали из неё целые главы, разделы, абзацы, ключевые для понимания описываемых событий фразы и слова и вместо них вставляли другие, чуждые авторской концепции.'
Жуков принял эту жертву сознательно. Он понимал стратегически: лучше выпустить книгу с купюрами, чем не выпустить вовсе. Маршал жертвовал малым – потерей отдельных кусков, – чтобы спасти главное: книгу.
При жизни Жукова вышло только одно издание. 18 июня 1974 года маршала не стало. После его смерти мемуары переиздавались раз за разом – второе, третье, пятое, девятое издание... Но каждый раз – без тех самых ста страниц. Более того: 'доработчики' продолжали вставлять в текст абзацы, которых Жуков никогда не писал.
И только в 1990 году, спустя двадцать один год после первого издания, вышел десятый том – 'дополненный по рукописи автора'. Впервые все купюры были восстановлены. Объём книги вырос на четыре печатных листа. Читатели наконец увидели то, что маршал написал в конце пятидесятых – страницы о том, как 'в стране создалась жуткая обстановка', как 'никто никому не доверял', как 'развернулась небывалая клеветническая эпидемия'.
Фото сделано на основании истор.данных
Суммарный тираж 'Воспоминаний и размышлений' на русском языке к тому моменту составил семь миллионов экземпляров. За рубежом книгу выпустили в тридцати странах на восемнадцати языках. На обложке немецкого издания было написано: 'Один из величайших документов нашей эпохи.'
А те сто страниц, которые Суслов хотел похоронить навсегда, всё-таки дошли до читателя. Правда, ждать пришлось больше двадцати лет.
Жуков оказался прав и на этот раз. Он привык побеждать – пусть даже после смерти.
 
Что забрали у семьи Брежнева после его смерти и как живут его потомки сегодня
 
Серебряный сервиз с эмалью, сделанный на заказ мастерами дагестанского аула Кубачи, вдова генерального секретаря отдала без разговоров.
Человек из ЦК, пришедший к ней домой, искал золотой, услышал, что золотого в квартире отродясь не водилось, и коротко объяснил: подарки положено возвращать.
Такие визиты стали привычным делом вскоре после похорон. По той же схеме из дома ушли Золотые Звёзды Героя, ордена Ленина и маршальская сабля, подаренная Брежневу военными.
Всего у него было больше 100 орденов и медалей - на прощании в Колонном зале их несли перед гробом целой процессией на подушечках. У потомков из этой сотни не осталось ничего.
Орден "Победа" и вовсе был вещью штучной: таких изготовили меньше двух десятков, и в каждом 81 гр. платины, золота, бриллиантов и рубинов. Награждение Брежнева этим орденом отменили в 1989 году, и семье пришлось его вернуть.
Квартиры и дача, которые семье никогда не принадлежали
Ни дом за городом, ни московские метры Брежневым не принадлежали. По советским законам всё это числилось за государством, а семья только пользовалась.
Первые годы после смерти генсека никто ничего не отбирал. За наследниками остались:
• подмосковная госдача
• объединённая квартира на Кутузовском
• представительская "Чайка" с личным водителем
• пятеро человек прислуги
Преемники, Андропов и Черненко, этот порядок не тронули.
Дача в Заречье-6, где Леонид Ильич поужинал с семьёй в последний вечер и не проснулся, продержалась дольше всего.
При Горбачёве семья теряла один объект за другим, а к 1991 году в дом въехал Гавриил Попов, тогдашний мэр Москвы. Сейчас на этом месте, в районе Сколково, стоит закрытый загородный посёлок.
На четвёртом этаже дома 26 по Кутузовскому проспекту за Брежневыми числилось 185 м жилья, собранных из двух квартир.
Меньшую половину, обычную двушку в 54 м, занимали дочь Галина и внучка генсека Виктория; после смерти Галины родня выручила за это жильё 18 млн руб.
Большую часть, за сотню метров, держал внук Леонид Юрьевич, но, разведясь, оставил её бывшей жене и дочери Алине.
Была ещё квартира в Гранатном переулке - 170 м на целом этаже. Её отдали Руслану Хасбулатову, возглавлявшему тогда российский Верховный Совет.
Оставались деньги на сберкнижке. Тратить главе государства было особо не на что: ни вилл, ни яхт в личную собственность в СССР не покупали.
Зарплата поднялась с 800 руб. в начале правления до 1200 руб. к концу, сверху легли две Ленинские премии по 25 тыс. руб. и гонорары за книги, разошедшиеся тиражом 15 млн экземпляров.
К моменту смерти могло скопиться порядка 150 тыс. руб. Чтобы понять, много это или мало: на такие деньги брали три десятка "Жигулей" или полтора десятка кооперативных трёхкомнатных квартир в центре Москвы.
Дошли ли они до вдовы, дочери и сына, по открытым документам не установить.
Гараж генерального секретаря насчитывал от 52 до 68 машин - подарки от иностранных лидеров и штучная работа советских заводов.
Родне, в первую очередь Галине, перепало около четырёх. Всё прочее к началу 90-х растащили по частным коллекциям, и семья с этого не получила ни рубля.
Что стало с сыном генсека
Юрий Леонидович Брежнев был копией отца - настолько, что это отмечали все, кто видел их рядом. Он дорос до первого заместителя министра внешней торговли СССР, успел поработать торгпредом в Швеции.
Говорили про него всякое: будто должность он только занимал, а работу за него делали другие.
Кресла он лишился почти сразу после похорон отца. Дальше пошли годы тишины: журналистам не давал ничего, с новой властью дел не имел, а время занимал аквариумом и коллекцией фарфоровых собачек.
Женился Юрий Леонидович один раз и на всю жизнь. Свою Людмилу он встретил ещё юношей в Днепропетровске, на чьём-то дне рождения, куда позвали обоих.
Когда её не стало, восьмидесятилетний вдовец какое-то время не справлялся даже с бытом. Младший сын Андрей бросил все дела в Крыму, приехал к отцу и первые месяцы сам стирал, гладил, готовил и убирался, потом взял в дом помощницу.
Присмотр за отцом при этом не доверил никому: боялся, что тот ночью упадёт. Отец пережил жену на год и умер в 2013 году, похоронили его рядом с ней, в колумбарии на Ваганьковском.
Дочь, внучка и правнучка
Галина Брежнева, о которой при жизни отца ходило больше разговоров, чем обо всей семье вместе взятой, умерла в 1998 году.
Её единственная дочь Виктория родилась в браке с директором Московского цирка Евгением Милаевым и получила имя в честь бабушки.
Детство любимой внучки прошло в дедовой квартире и на правительственной даче, а взрослая жизнь пошла совсем не туда.
Замуж она выходила дважды, оба раза неудачно, потом жила одна и очень небогато. О матери говорила сдержанно: близости между ними не случилось, друг для друга они так и остались почти чужими людьми.
Умерла Виктория в начале 2018 года, в 65 лет. Прах положили на Новодевичьем, к отцу.
Её дочь Галина Филиппова - единственная из потомков, кого сегодня можно увидеть по телевизору. Остальные не показываются вовсе, а она рассказывает то, о чём в семье раньше молчали.
Родилась в 1973 году, окончила филологический факультет МГУ, а в перестроечные годы осталась вообще без крыши над головой.
Живёт она теперь в московской студии: комната и кухня в одном помещении, диван, электрический чайник, крошечная ванная с душевой кабиной.
Деньги на покупку дала проданная квартира в Звенигороде, а вместе с московской пропиской пенсия поднялась с 12 до 26 тыс. руб., и медицинскую помощь она стала получать на законных основаниях.
Галина вспоминает, что её дядя занимал на Кутузовском четырёхкомнатную квартиру, а за стеной были такие же четыре комнаты Леонида Ильича и Виктории Петровны.
Держали и пятикомнатную в Гранатном переулке - правнучка там была прописана, а сейчас, по её словам, живут иностранцы. Свою студию она собирается оставить внучкам отца, который перебрался на Кипр.
Внуки по линии сына
Двое сыновей Юрия Леонидовича выбрали дороги, у которых нет ничего общего.
Старший, Леонид Юрьевич, ушёл в науку. Химфак МГУ, преподавание там же, работа на московском предприятии, а под конец - своё дело, где он придумывал промышленные добавки и рецептуры шампуней.
Про работу с братом почти не разговаривал: тот честно признавался, что в школе имел по химии двойку. На публике Леонид Юрьевич не появлялся никогда и умер в конце 2023 года.
Осталось четверо детей - Алина, Мария, Юрий и младший Леонид.
Младший внук, Андрей Юрьевич, после МГИМО работал во внешней торговле и в МИДе.
В девяностые пришлось искать себя заново: он держал долю в небольшом пивбаре на Красной Пресне, работал заместителем директора транспортной фирмы, а затем ушёл в политику - создавал коммунистическое движение, шёл на выборы в Госдуму, пробовал стать губернатором Свердловской, а после и Тульской области.
Последние годы Андрей прожил в Крыму. Там он с приятелями открыл маленькую галерею: картины, скульптура, каждый месяц новый автор, летом свозили работы москвичи.
Умер он в Севастополе в 2018 году, в 57 лет. Знакомые замечали, что с возрастом сходство с дедом только росло - те же тяжёлые брови, крупный нос, карие глаза.
Родством при этом Андрей нигде не козырял.
Чем заняты правнуки
Оба его сына учились в Англии, оплатил учёбу второй муж их матери.
Старший, Леонид, домой вернулся: окончил в Москве Военный университет и много лет служил военным переводчиком в индийском представительстве Рособоронэкспорта, потом занялся своим делом.
Женат, растит двух дочерей. Из всей родни на людях появляется именно он - там, где вспоминают прадеда.
Младший, Дмитрий, изучал в Оксфорде политологию. Российские издания годами повторяли, что он так и осел в Британии, но на деле с 2014 года он занимается развитием бизнеса в крупных отечественных IT-компаниях.
Как-то устраивал распродажу музыкальной техники и выставил в том числе гитару за 100 тыс. руб.
От отца братьям досталась крымская компания "Южная Ривьера плюс", которой они владеют поровну. По бумагам она занимается водоснабжением и прибыли не показывает.
Зато в собственности у неё куски бывшего санатория "Карабах" в Алуште, выросшего когда-то на месте старой дворянской усадьбы: корпуса, склад, подстанция, сети.
Последние годы фирма правнуков почти не вылезает из арбитражей: то заявляет права на долю в 10 гектарах земли, то требует часть доходов, которые приносят отдыхающие.
Большую часть санатория выкупили застройщики из Петербурга, местные надеются на дорогой спа-центр, но стройка не начинается.
В старый усадебный парк тем временем не пройти: охрана разворачивает гуляющих, объясняя, что территория частная.
Дети старшего внука живут тише. Юрий работает менеджером в крупной московской организации, женат, трое детей. Алина в своё время училась в Лондоне.
Суд, где внуку пришлось доказывать, что он внук
На стене новосибирского ЦУМа однажды растянули рекламу дорогих ручек, и с плаката смотрел Леонид Ильич Брежнев.
Его внук Андрей пошёл в суд. Сумму морального вреда он назвал сам - 99 руб., нарочно смешную, чтобы никому не пришло в голову, будто он зарабатывает на фамилии.
Задевало другое: портрет главы государства повесили среди витрин, где рекламируют что попало.
Иск приняли, а на первом же заседании попросили истца подтвердить документами, что он действительно внук. Снимок, где маленький Андрей сидит у деда на руках, доказательством не сочли.
Подтверждать оказалось нечем. Отца к тому времени уже похоронили, а свидетельство о его рождении родня перерыла все ящики и не нашла.
Копия могла сохраниться в архиве Днепродзержинска, где Юрий Леонидович появился на свет, но оттуда на запросы не отвечали.
Полгода юристы рассылали письма по архивам двух стран. Не найдись бумага, родство пришлось бы устанавливать отдельным делом в московском суде, а в таком деле теоретически дошло бы и до эксгумации генерального секретаря.
Обошлось: Днепропетровский архив прислал копию записи о рождении Юрия Брежнева, где в графе отца значился Леонид Ильич.
Выиграть у внука шансов не было, и его юрист знал это заранее. Закон разрешает вступаться за изображение умершего человека только его детям и супругу. Внуков в этом списке нет.
Памятник в Новороссийске
Единственный в стране памятник Брежневу стоит в Новороссийске: молодой мужчина идёт по улице, перекинув пиджак через плечо, и смотрит на море.
Осенью 2023 года аллею вокруг него назвали именем генерального секретаря, и на торжество приехал правнук Леонид - за пару дней до этого ему вручили удостоверение о том, что прадеду посмертно дали звание почётного гражданина города.
Рядом, на мемориале "Малая земля", в граните сохранилась выбитая цитата Брежнева о горевшей земле и плавившемся металле. Фамилию автора под ней сняли ещё в перестройку.
Сейчас реставраторы обещают вернуть надпись в первоначальном виде: работы на Галерее Боевой славы должны закончиться к декабрю 2026 года.
 
Что увидели в квартире Горбачёвых — и почему Ельцины были потрясены
 
После избрания Бориса Ельцина президентом ему передали правительственное жильё высшего уровня. Прежними обитателями были Горбачёвы. Руководитель президентской охраны вспоминал: Борис Николаевич с супругой Наиной Иосифовной впервые столкнулись с настолько расточительной обстановкой.
Попробуем понять, что конкретно поразило новую первую семью и по какой причине они категорически отказались там обитать.
Жилищные аппетиты партийного лидера
До возглавления КПСС Михаил Горбачёв с родными занимал жилплощадь в номенклатурном здании на улице Щусева. Однако после получения высшей должности, как отмечает биограф Фёдор Раззаков, он моментально приступил к улучшению жилищных условий.
• На улице Косыгина построили новый дом. Квартиры там распределяли между Горбачёвым с женой, семейством их дочери, плюс Язовым, Болдиным, Марчуком и прочими высокопоставленными персонами.
Горбачёвское понятие "маленькая квартира"
В девяносто первом году, согласно воспоминаниям самого Горбачёва, он оформил в собственность упомянутое жильё. Совокупная площадь достигала ста сорока квадратных метров, жилая часть — шестьдесят пять.
Михаил Сергеевич рассказывал: нотариус при оформлении документации выразила удивление: "Неужели у Горбачёвых теперь в частной собственности лишь эта фактически небольшая квартира?"
• В автобиографической книге "Остаюсь оптимистом" экс-президент СССР упоминает и казённое правительственное жильё, которое требовалось освободить.
Интерьеры королевского размаха
Покинуть президентские апартаменты Горбачёву потребовалось после прекращения полномочий главы государства. Его преемником стал Борис Ельцин.
Александр Коржаков, возглавлявший президентскую охрану, в автобиографии "Борис Ельцин: от рассвета до заката" описывает: Борис Николаевич с Наиной Иосифовной прежде не видели столь роскошного убранства, обнаруженного в казённых апартаментах семейства Горбачёвых. Согласно Коржакову, даже французские королевские покои померкли бы перед обстановкой жилища бывшего помощника ставропольского механизатора.
• В жилище находился санитарный блок с джакузи, унитазом, биде и умывальниками из полудрагоценного камня оникса и яшмы. В апартаментах располагались две одинаковые спальни в контрастных цветовых гаммах.
Уникальная мебель из редкой древесины
Наину Ельцину особо потрясил спальный комплект из карельской берёзы — подобное невозможно было приобрести ни в одном торговом заведении. Впоследствии Ельцины транспортировали его на загородную резиденцию. Забрали и кухонное оборудование, понравившееся Наине Иосифовне. Предметы потребовалось адаптировать для иного помещения, так как они были встроенной конструкции.
Мотив отказа от роскошного жилья
Мебель Ельцины вывозили не случайно. Невзирая на роскошное убранство горбачёвских апартаментов, в здании на улице Косыгина семья обитать не намеревалась.
Там же находилась личная жилая площадь Михаила Горбачёва. Хотя Михаил Сергеевич преимущественно пребывал за городом, в столицу он время от времени приезжал. Вероятность случайной встречи Горбачёва с Ельциным в подъезде существовала реальная. Но Борис Николаевич решительно не хотел даже мимолётно пересекаться со своим политическим антагонистом.
Брежневские хоромы тоже не подошли
Новоизбранному главе государства принялись подыскивать альтернативное жильё, что оказалось затруднительной задачей. От грандиозной квартиры площадью четыреста шестьдесят квадратных метров, возведённой для Леонида Брежнева на улице Щусева, Ельцин решительно отказался.
Борис Николаевич с семейством продолжал проживать у Белорусского вокзала, пока на дочь Татьяну не совершили агрессивное нападение. Данное происшествие заставило Ельцина переместиться в горбачёвскую резиденцию, а в девяносто третьем году он начал строительство персонального дома в Горках-10.
• Правительственное жильё впоследствии реализовали на рынке недвижимости.
Эпизод с горбачёвскими апартаментами демонстрирует, каким образом существовала советская партийная элита в финальный период существования СССР. Джакузи, драгоценный камень оникс, яшма, редчайшая карельская берёза — всё это кардинально расходилось с условиями жизни рядовых граждан, выстаивавших длинные очереди за базовыми продуктами питания.
 
Следователь спросил у комдива, как он, продажная шкура, пролез в партию. Табуретка над головой уже была поднята
 
— Вот вы, Константин Константинович, ни за что ни про что сидели в тюрьме, — сказала актриса, когда они сделали первый круг вальса. — Ну и как, простили это?
Вопрос был чудовищно бестактный, и задан он был человеку, который вышел из следственной камеры два года назад с выбитыми зубами. Генерал вёл даму в вальсе и ответил ей так, как отвечают на партсобрании, что родина — это мать, а мать прощают, даже если она наказала несправедливо.
А потом, не выпуская её руки, начал вспоминать подробности, которых на партсобраниях не рассказывают.
Танцевали они зимой 1942 года под Сухиничами, в расположении 16-й армии. Той зимой бригада артистов ленинградского Большого драматического, стоявшего в эвакуации в Кирове, выехала на Западный фронт и выступала на передовых позициях.
Была в этой бригаде и актриса Анна Никритина, жена поэта Анатолия Мариенгофа, и, вернувшись, она пересказала мужу всё, что видела и слышала, а тот занёс услышанное в свои книжки, вышедшие впоследствии под названием «Это вам, потомки!».
Из этой записи мы и знаем, о чём говорил командующий армией в вальсе; прошу заметить, читатель, что никакого другого источника у нас нет и всё дальнейшее дошло до нас через двое рук.
Командарма в тех местах любили редкой, почти семейной любовью. Мариенгоф со слов жены записал деталь, которую не выдумаешь.
Вдоль тамошних лесных дорог на коре деревьев была вырезана солдатскими ножами одна и та же буква, «Р», и попадалась она часами езды подряд (инициал командарма, причём разнарядки из политотдела на это не спускали).
После концертов генерал устроил артистам банкет, водку на нём, как водится на фронте, пили стаканами, и гости с командирами принялись шуметь и поднимать тосты за хозяина.
Хозяин всякий раз сердито перебивал их сквозь зубы и предлагал пить за Сталина. Со стороны это выглядело скромностью, хотя человек, выпущенный из тюрьмы всего двумя годами раньше, прекрасно знал, как быстро подобные тосты доезжают до Москвы и во что там обходится чужая популярность. Мариенгоф выразился об этом коротко: «Доносчиками-то кишмя кишела социалистическая республика».
Теперь о том, что было за спиной у этого человека.
Комдива Рокоссовского взяли семнадцатого августа 1937 года и обвинили в работе сразу на две разведки, польскую и японскую, благо биография давала для фантазии простор, ведь он был поляком, служил в старой армии и успел повоевать в Забайкалье.
Под следствием он провёл два с половиной года, сидел в Ленинграде, во внутренней тюрьме управления госбезопасности на Шпалерной улице (это следует из справки от четвёртого апреля 1940 года, хотя в пересказах его чаще помещают в «Кресты»), и срок этот по тем временам был фантастически долгим, потому что обычно следствие укладывалось в несколько месяцев.
Били его всерьёз: о выбитых передних зубах и трёх сломанных рёбрах известно со слов вдовы маршала артиллерии Казакова, которому Рокоссовский, видимо, рассказал об этом на фронте. Цепочка длинная, но и сам Рокоссовский, как мы увидим, о допросах не молчал.
Главным свидетелем обвинения числился бывший сослуживец по драгунскому полку Адольф Юшкевич, который якобы завербовал арестованного в двадцатые годы.
На суде в марте 1939 года подследственный спокойно попросил устроить очную ставку и объяснил, что она затруднительна, поскольку Юшкевич погиб под Перекопом ещё в двадцатом году.
Дело вернули на доследование, а его самого отвезли обратно в камеру (заготовленный приговор в тот раз штамповать не стали, шла короткая бериевская передышка). Выпустили двадцать второго марта 1940 года, без объяснений.
Вот об этом и зашёл разговор в вальсе. Услышав дипломатичный ответ про мать и родину, актриса не отстала, и генерал, как это бывает со всеми, кто сидел, принялся вспоминать сам.
Он рассказал, например, как следователь поинтересовался у него, каким образом он, продажная шкура, пролез в партию. Партнёрша по вальсу спросила напрямик, отчего же он не проломил тому череп.
— Он вовремя отскочил. А табуретку я действительно уж поднял над башкой, — ответил командарм, продолжая вести её по кругу.
Следующая новость была ещё интереснее.
В камере, сообщил он, сидел один известный актрисе режиссёр. Никритина взволнованно предположила, что речь о Мейерхольде, но услышала другую фамилию, Алексея Дикого, и вдобавок узнала, что сокамерники били его «в тёмную», то есть накрыв шубой, чтобы никто не разобрал, чья рука.
На вопрос, за что же, последовало короткое «за дело», и рассказчик пояснил, что режиссёр был подсаженным в камеру осведомителем, на тюремном языке «наседкой».
Здесь придётся остановиться и сказать прямо.
Рассказ этот существует в единственном экземпляре, в записной книжке Мариенгофа, документами он не подтверждается, и биография Алексея Дикого с ним, откровенно говоря, спорит.
Режиссёра арестовали в Москве в тот же самый день, семнадцатого августа тридцать седьмого, Особое совещание дало ему пять лет, и отбывал он их в Усольлаге, пока дело не прекратили в августе сорок первого (с ленинградской тюрьмой на Шпалерной эта география стыкуется плохо).
Дальше Дикий вернулся в театр, сыграл Кутузова и Нахимова, а потом Сталина, получив за вождя Сталинскую премию первой степени, и вот тут судьба, надо признать, пошутила крепко. Добавлю для равновесия, что в тюремном фольклоре ходили слухи, будто «наседкой» был как раз сам Рокоссовский и тем спасся; слухи эти документами тоже не подтверждены, зато уцелевшие сокамерники рассказывали обратное, что его били и что он уговаривал соседей по камере ни в чём ложном не сознаваться («наседок» обычно не били, в этом и состоял смысл ремесла).
Так что перед нами две версии одной тюремной истории, и выбирать между ними я не возьмусь.
Алексей Дикий
Танцы закончились, за гитару взялся полуцыган Сергей Сорокин, и пошли старинные романсы.
Командующий армией слушал их, подперев щёку кулаком, и плакал, чего, надо полагать, в штабе за ним раньше не водилось. Позже, за столом, Никритина спросила его о храбрости, и тут прозвучало то, что стоило бы выписать и повесить над столом у всякого, кто берётся писать про войну (а заодно у всякого, кто берётся судить о чужой смелости).
— Вот когда меня бомбят, я дисциплину нарушаю — не прячусь в щель. Стою, гляжу на небо… Это надо. Для бойцов надо. А ноги мои так и бегут, и бегут. Бегут… стоя на месте, — он усмехнулся. — И душа в пятки уходит. А надо улыбаться. И я улыбаюсь. Вот она — храбрость.
К сказанному он прибавил, что «её, Анна Борисовна, эту храбрость, плохие писатели придумали».
Вернувшись в Киров, актриса рассказывала мужу, что командарм элегантен по-польски, несмотря на громадный рост, и даже отметила, что ростом он выше самого Мариенгофа.
Одно у неё не сходилось, и она сказала об этом отдельно, «глаза у него не элегантные, они с внутренней темнинкой». Муж заметил на это, что русскими такие глаза делаются после допросов в сталинской тюрьме, и жена не стала спорить.
А закончилось всё это через месяц.
Восьмого марта 1942 года в штаб-квартире 16-й армии под Сухиничами командующий взялся за ручку, чтобы подписать приказ о действиях войск после штурма последнего немецкого опорного пункта, а вечером все собирались на собрание, посвящённое Международному женскому дню.
В эту самую минуту за окном разорвался бризантный снаряд. Осколок ударил его в спину, задев правое лёгкое, печень, рёбра и позвоночник.
Сам он вспоминал, что выговорил с трудом всего три слова, «Ну, кажется, попало…», потому что перехватило дыхание.
Оперировали его в Козельске, а оттуда, по распоряжению командующего фронтом, самолётом отправили в Москву, в госпиталь, занимавший здания Тимирязевской академии, где девятого марта достали осколок; из госпиталя он вернулся в ту же самую армию и в те же Сухиничи только двадцать восьмого мая.
Ранение это он называл третьим и самым досадным, потому что первые два получил в конных атаках Гражданской, а третье досталось в комнатной обстановке, с пером в руке.
Вот и судите, читатель, чего в той зимней сцене больше, весёлого или страшного.
Артистка танцевала вальс с генералом, генерал рассказывал ей про табуретку над головой следователя, гости кричали за него тост, а он кричал в ответ за Сталина, потому что помнил, чем такие тосты заканчиваются.
Букву «Р» на тех деревьях, надо думать, никто так и не стёр.
 


Рецензии