Фаянсовый угодник
ФАЯНСОВЫЙ УГОДНИК
Поэтическое дополнение
к очерку «Утешители» https://proza.ru/2026/10/05/182
(часть: «РЕЛИГИЯ»)
-----------------------
Где партийный, латунный, остывший задор —
В чешуе куполов золотая проказа,
Триста миллионов сменили взор,
Натянув на зеницу Иисуса глаз–алмаза.
«Надежда — компас»! — стрелка врёт, дрожит,
В компасной стали — ржавчина Иуды,
Где Ленин в мавзолее — мраморный гранит —
Там серафимы пьют из склянки суррогаты–путы.
Наследники Спарты, заслоняя Солнце,
Младореформаторы ткут кумачовый саван,
Душа — как пойло: в мутном отце
Клубятся демоны, вскрывая вечности нарыв.
«Дай порулить!» — скрежет стали в эфире,
В проулках — выть, а в рюмочных — плясать,
Мы заперты в картонном, как в сортире,
Храме, где совесть учат торговать.
О, жёсткий ритм «пальцетыка»! Смарт–кристалл —
Святой престол, зажатый в потных пальцах,
Торговля небом. Денежный оскал
Иконостасов — в серых скитальцах.
Полицайка с дубинкой благословит алтарь,
Где пасторы сплелись с невинностью овечьей,
Советский остов, призрачный янтарь,
В коленопреклонённой тьме — бесчеловечья.
Молебен лжи — железный перезвон —
Свинцовой птицей падает на плечи,
Из трёхсот миллионов, в недрах «пон»,
Куётся цепь для мировой картечи.
Скрипят суставы истории в ночи,
И рулевой — не бог, а пиксель в небе,
Нас учат верить в хлеб, но без муки,
Забыв о том, что значит быть — не в бреде.
В чешуйчатых ризах, где совесть — просыпанный мел,
Возводят ковчеги на выжженной доле и лени,
И ангел с мобильным, что в проводах онемел,
Диктует закон из бетонной, гудящей тени.
На площади — гул, где сменили матросский бушлат
На ряс тяжесть рыжую, пахнущую воском и гарью;
Стекается толп оловянный и сумрачный сад
К иконам, что стёрты, как грани к холодному марю.
О, бедный наш век, чей компас — не полюс, а пята,
Где каждый — святой, если дадут отпущение в дозу,
Где храм — как рулетка, где страх — золотая лопата,
Где сбыт человечества — в веру, в суррогат и угрозу!
Смеётся вождь, превратившись в бумажный офорт,
На паперти — лото, в кадильницах — смрад суррогатный,
И чёрный эфир, как последний, пророческий сорт,
Ведёт легионы в забвенье, где след безвозвратный.
Душа заложилась под плинтус и цифру, в залог,
Умея скулить и скупить благодать по дешёвке,
Где «серый кардинал» — не мудрец, не кумир, не пророк,
А блик на стекле, ускользающий в каждой сноровке.
Колени в пыли — но молитва о чем? О пайке,
Чтоб «выжить», «ответить», «метнуть» в безглазый простор,
И мёртвое Солнце на нитках, как в дешёвой шайке,
Прядёт золотую, как роспись, смертельную смесь — уговор.
В чеканке медной, в выморочном звоне,
Где каждый — сектант собственной мольбы,
Мы строим храм на треснувшем перроне,
Где стынут рельсы — шов любой судьбы.
Религия — фаянсовый угодник,
Карманный бог, мерцающий в тени:
Ты в этой келье — раб, а не свободник,
Ты в этой лавке — стёршийся с луни
Пятак достоинства. О, слитный, вязкий ропот!
Из сталинских садов в преддверие пустот
Уходит вера — суррогатный опыт,
Сжимая горло в чёрный переплёт.
Свинцовый гул летит над архипелагом,
Где святость — лишь удачный пропуск в ряд,
Где каждый штык покорно слит с зигзагом
Экранных строчек, что до дыр горят.
Не серафим — навязчивый мессенджер
Нас кукловодит в пустоту орбит,
Где мученик — бездомный менеджер,
Чей пульс лишь в свайной технике дрожит.
История — сухая, злая пропись,
Где вместо искр — холодный блеск стекла,
И в чреве веры — покаянья опись,
Где совесть до бела прожгла мгла.
Прости, Эллада! В вакуумной неге
Мы вырвали страницы из основ,
Чтоб вечно спать в железном обереге,
Среди церковных, каменных снов.
Вождь–пиксель тлеет в сумерках лампады,
И крёстный ход — конвейер для теней,
Где вместо благодати — смрад блокады
И холод цифр в душе у всех людей.
А завтра — что? Застывшая верига?
Потоп без капли? Соль на языке?
Мы лишь в конце убогого пролога
К немой, как камень, Божьей не–руке.
Апостол связи, с пальцем вместо жало,
В стекле нейронном плавит лик святых,
Где совесть — вещь, что долго не лежала
В ломбарде смыслов, выцветших, пустых.
Мы — паства гаджетов, покорная движеньям,
Где «уверовав» значит — «успеть»,
Пред цифровым, мерцающим строеньем,
Где даже смерти некогда истлеть.
Вся лексика сменилась на поклоны,
Уста лопочут формулу тенет,
И купола — как полые колонны,
Чей гул сжимает северный бюджет.
Не греки мы — мы остов общепита,
Где дух крошится, словно чёрствый пай,
Где дверь к спасенью, золотом обита,
Ведёт лишь в сонный, казённый рай.
Гляди: в притворе, где толпились тени,
Сам вождь взирает из немых икон,
Сменив мундир на ризные сплетенья,
Приняв закон для будущих времён.
Служить? Кому? Механике безгласной?
Иль пикселю, чей холод — наш оплот?
Религия в эпохе столь несчастной —
Лишь горький, жидкий, принуждённый мёд.
На свалке смыслов — колокольный иней,
Молитва — алгоритм для мелких нужд,
И горизонт, от гари обессилен,
Молчит, к прошениям холодно чужд.
Здесь — храм–базар, здесь — казино смиренья,
Здесь каждый верит, чтобы не дышать,
В плену у мглы, где нет воображенья,
Чтоб вечность в лавке обменять на знать.
И вот — финал: над площадью недвижной,
Где выморочный свет в бетон впитал,
Летит Господь — досадно, слабо, книжно, —
Попав в сетей незримых вертикаль.
Мы — узники прошивки, мы — в остроге
Мерцающих, безликих полумер,
Где каждый бог, опущенный на ноги,
Лишь функциональный слепок от химер.
Так бродит дух по лавочным преддверьям,
Где совесть — курсор на тёмной полосе,
Где верим мы не тайнам, но суевериям,
В безгласной, душной, цифровой росе.
Не слышно гласа: в гулком подреберье —
Лишь вентиляций монотонный свист,
Нас вывели в пустое измеренье,
Где Бог — не Свет, а призрачный артист.
Забиты дюбели в холодные фасады,
Растёт остов для храмовых оков,
И в каждой щели, будто в мутной гади,
Снуёт пароль для всех наших веков.
О, каторжная, горькая свобода!
Креститься в такт вибрации звонка,
И ждать, пока в котле свинцовой воды
Исчезнет дно и рухнет облака.
Сквозь скрежет эпох, где логика изношена,
Где каждый жест — предписанный трафарет,
Сдаётся память, как земля подошвами,
В обмен на тленный, пиксельный совет.
Религия — не зов, а предписанье,
Удобный щит от внутренней грозы,
Где вместо пульса — лишь самосознанье
Испарины на створке тормозы.
Застыли мы, пред «небом» покаянно
Склонив хребты под гнётом площадей,
Где всяк прихожанин — кукла оловянна,
В гирляндах снов, пропитанных елей.
Но если вдруг — за гранью аппарата,
За сеткой цифр, за частотой помех —
Вздохнёт История, извечная, горбата,
Смывая веру — вместе с верой — всех?
Пока молчит гранит. Пока куранты —
Как челюсти, жующие наш срок —
Считают гул... И тянутся атланты
На тонких нитях — вдоль иных дорог.
Там нет божков — там ветер, воля, слово,
Там совесть не лежит в чужой казне,
И мир, не знавший этого илова,
Плывёт в своей, невидимой весне.
Где воздух спрессован в архивный, могильный известняк,
И небо, как стёртая линза, слезит белизной,
Мы мерим пространство, где истина — просто маяк
С огарком свечи, уходящей на дно за стеной.
Повсюду — прокладки из мантр и церковных заплат,
На клейкую ленту посажен и ангел, и бес,
И плотный, как пакля, гудит мировой циферблат,
Где вложен в ладонь алгоритм окаянных чудес.
Смотри: эти храмы — не чаши, а склады зерна,
Что выдано порциями — в рост, в усеченье, в доход,
И в каждом соборе, как в пуле, живёт тишина,
В которую вечность свою погружает народ.
Не бог, а приказ в оптоволоконной сети —
Лучистый паук, замирая, плетёт кружево,
И мы, чьи молитвы зажаты в прижатой горсти,
Пьём воздух расплавленный, пахнущий серой — живо.
История сбилась, как шаг у слепого коня,
На стыке эпох — только лязг остывалок и кос,
Мы ждём воскрешенья, а в ранах застряла броня,
И в ухо «утешитель» — сухой и бездушный — допрос.
О, эта покорность, где каждый — причастный палач,
Скупающий святость в рассрочку, по курсу гроша,
Где вместо рыданий — в прихожих заезженный плач,
И в душном айфоне — уже не живая душа.
Разбейте ж чернила! Пусть плещет из трещин сурьма,
Пусть мёртвые боги в бетонном уйдут небытье,
Когда в головах — эта вечно цветущая тьма,
Что кроит из веры людской своё куцое шитье.
И если, сквозь пиксель, проступит античный разлом,
Где нет перепродажи небес и судебно–смешных —
Мы встанем — нагие — под огненным, правдивым крылом,
Сжигая религию — в горстке молитв остальных.
И в гулких пустотах, где прежде звучала свирель,
Теперь — только шорох купюр и листы в ламинате.
История — горькая, старая, с плесенью ель,
Стоит в карауле при этом постылом зиккурате.
Слова остывают, как чай, позабытый на пир,
Где каждый — свидетель, но каждый в суде — подсудимый,
Мы втиснуты в узкий, на триста миллионов, эфир,
В пространства, где смыслы — как пыль, в нетях негасимы.
Смотрите, как нимбы притёрты к холодным кубам,
Как ладан горчит, подменяя собою дыханье,
Разменная совесть сдаёт по дешёвке — рабам —
Последнее право на тихое в Боге молчанье.
Но компас дрожит — не на север, не в сторону зорь,
А в липкую темень, где веру сменили на цифру,
И время, как коршун, спускается с немытых гор,
Чтоб выклевать искру из каждого мелкого рифму.
Всё то же: и трепет, и страх перед ликом икон,
И партии тень, что сменила на рясу опричье,
И вечно–бетонный, как вечность, церковный закон,
Скрывающий в складках дешёвое, серое «личье».
Дай «порулить»! — раздаётся над бездной пустот,
Где смартфоны мерцают, как фары во тьме бездорожья,
И кто-то великий — не Бог, а случайный «соот», —
Сшивает нам небо из кукол, из ткани и ложной одёжи.
И рухнут фасады, и стёртых небес полотно
Обнажит — не святых, а обломки несбывшейся эры,
Где было — не верить, но пить, иль погибнуть равно,
Сквозь скрежет эпох, через сито безвольной химеры.
Мы — дети испуга, в оправе из строгих «нельзя»,
Нам выдан молебен, как пайка в осаждённом квартале,
Но вечность — не площадь, не храм, не чужая стезя,
А то, что мы — люди — у этих божков отобрали.
-----------------------
ПОДПИСЬ
https://proza.ru/2024/07/30/1166
2026–10–05
-----------------------
Свидетельство о публикации №126111201781