Елейный Пропойца

-----------------------

                ЕЛЕЙНЫЙ ПРОПОЙЦА

                Поэтическое дополнение
                к очерку «Утешители» https://proza.ru/2026/10/05/182
                (часть: «ЕЛЕЙНЫЙ ПРОПОЙЦА»)

-----------------------

                Зашумела страна, как осинник в испуге,
                Гласность веет, как ветер в размытом селе,
                Только Боря, поддав на сибирском досуге,
                Заявил: «Перестройка — вся в гнилой колее!»

                «Нет, Борис! — Михаил отозвался в сторонке, —
                Ты не прав, мы заложим иной теремок!»
                Но «елейный пропойца» в рваной куртке–поддёвке
                Лишь ответил матерно, сбив с плеч платок.

                Эх, залётный! В руках — капитанское кресло,
                А в мозгах — лишь «пузырь» и разгульная дрожь,
                Триста миллионов с ним — в бездну без вёсел,
                Хоть кричи, хоть не плачь — ни на что не похож!

                Наш кучер пропитый, в стельку — и по лужам,
                Он шампанским зальёт и полёт, и разлом,
                «Шок — это по-нашему!» — вывешен ужас,
                Только жизнь накрывает, как старым веслом.

                Закусивши рукав, он берёт на ладони
                Лайнер, чей двигатель бьётся в бреду,
                Степь глядит, как оскалились чёрные кони,
                И предчувствует — что-то затеял в саду.

                Стих утих. Лишь в ночи, под хмельными лучами,
                Слышен пьяный, отчаянный, дикий порыв,
                Мы плывём под гнилыми, кривыми бортами,
                Оптимисты, чья участь — глубокий обрыв.

                За околицей время в овраг оступилось,
                Заскрипели ворота у старой избы,
                Словно в небе шальная звезда прослезилась
                На хребты бесконечной народной гурьбы.

                Нам сулили реформу, как в поле озимых,
                Чтобы колос налился и встал по весне,
                Но в сугробах, в метелях, в проездах шумливых
                Черти пляшут в дурмане на пьяном огне.

                Боря хлещет сивуху, как воду из ведра,
                Закусив рукавом побратима–сиротки,
                Навалилась на лайнер лихая пора,
                Затопив горизонт горьким духом из стопки.

                Поезд мчит под уклон, машинист не протрезвел,
                Степь гудит, словно улей под снегом седым,
                Мы поём оптимизм, чтобы кто не уразумел,
                Как становится воздух густым и немым.

                Шок – по-нашему! Крикнет в ущелье глухое,
                Где когда-то в лесу распевал соловей,
                Нас ведут в пустоту, нас ведут в небылое,
                Сквозь прицелы и блеск торопливых страстей.

                Ничего! Пусть пурга заметает следы нам,
                Мы смеёмся в глаза неизбежной беде,
                Лишь в сторонке глядит мужичок поминальный,
                Как корабль наш летит по холодной воде.

                Над страною закат, словно кровь на овине,
                Разливается алым в звенящей дали,
                Мы в хмельном переплясе, в глубокой трясине
                Снова к «счастью» какому-то прямо пошли.

                Пусть у штурмана — пена на пьяных ланитах,
                Пусть пророчат нам беды седые грачи, —
                Мы летим, мы в сердцах, как в мешках нерасшитых,
                Укрываем надежды, как тлелки в печи.

                Оптимизм наш — как кукиш в кармане у чёрта,
                Мы справляем тризну по вчерашнему дню,
                Видно, нам уготовлена крутая дорога —
                Вместо хлеба жевать эту сласть на корню.

                Пусть трясёт, пусть скрежещет железо о камни,
                Пусть наш лайнер качается в бездне пустой, —
                Мы смеёмся в глаза этой грозной программе,
                Запивая вином нашей веры постой.

                Ничего! Перемелется — будет нам каша,
                Только чья голова полетит с тех плеч?
                Раздувается песня, широкая наша,
                Пробивая густой перестроечный квеч.

                Степь, как баба в печали, глядит за прогалом,
                Ждёт, когда ж улеглась эта хмельная зима...
                Мы идём наугад, под оскалом шакальим,
                В никуда, где от ветра свернулись дома.

                На поляне застыли берёзы — как свечи,
                За околицей месяц о скаты споткнулся,
                Борис, расправив хмельные плечи,
                К штурвалу судьбы с ухмылкой пригнулся.

                Полынь на ветру, как старуха, стонет,
                В оврагах сгустился туман — белый прах,
                Страна, что не тонет, но вечно хоронит
                Свои упованья в сухих букварях.

                Горбачёв, засучив свои рукава тонко,
                Толкует о правде, да кто его слушал?
                А лайнер гремит, как шальная тачанка,
                И в щели свистит, словно в чёрные души.

                Закуска — рукав, а закуска — и горе,
                В стакане полыщется муть бытия,
                Мы едем в такое глухое подворье,
                Где каждый — и пан, и до гроба — свинья.

                «Шок — по-нашему!» — вторит кукушка,
                Нам прочат реформы, как хлеб в закрома,
                А за дверью уже поспешает старушка —
                С косой, и за ней — ледяная зима.

                И пусть этот страх — не колючий, а нежный,
                Мы радуемся с головой в полымя,
                Среди этой бури, во мгле безутешной,
                Летит, опрокинувшись, наша семья.

                Мы гоним коней в никуда, в перелески,
                На пьяном кураже, под свинцовой луной,
                Закат развернулся в небесные фрески,
                Чтоб нас проводить этой страшной ценой.

                Несёт нашу тройку по старым буеракам,
                В упряжке у нас — лишь один перегар,
                Над пашней, над полем, над хилым бараком
                Взлетает судьба, как ночной кочегар.

                И что нам до крика «Не прав!», «Непутёвый!»,
                Когда в мутной пене — зари полотно?
                Михаил, ты в речах был излишне толковый,
                Да выпито, Боря, давно всё до дно.

                Смотрите, как машет рукав, ошалело
                Ловя пустоту в прохудившийся гай!
                Душа наша — в струпьях, но рвётся так смело
                В обещанный, грешный, чернильный лик–рай.

                Там птицы кричат, словно дети в неволе,
                И месяц — как серп, обломившийся вкось,
                Нам страшно до боли, нам весело в поле,
                Где всё, что имелось, до срока свелось.

                Не плачь, моя Русь, за лесами густыми,
                Где дышит морозом немой окоём,
                Мы все здесь — как тени, как искры пустые,
                С хмельною улыбкой в костёр мы поём.

                «Шок — по-нашему!» — вторит и ветер, и сучья,
                На лайнере пьяном летим в забытьё,
                Нас схватит, как псов, перестроечной кручей,
                А завтра — лишь поле и смерти жнивьё.

                Звенит горизонт, словно струна тугая,
                Натянута нервно меж небом и мхом,
                Спешит Русь родная, беду презирая,
                За новым, как будто за кратким, грешком.

                И штурман наш, рыжий, в рубахе распахнутой,
                Смеётся в лицо наступившей ночи,
                А жизнь, что была словно шалью помятою,
                Сгорает дотла, как в забытой печи.

                Гляди, как природа — не то мать, не то мачеха —
                Дрожит от испуга в овражной тиши:
                Смеются деревья, тоску свою спрятавши,
                И падают звёзды в пустые ковши.

                Оптимистик страшный, как ворон над пашнею,
                Кружит над толпой, что верит в слова,
                А реформа — змеёю, что стала вчерашнею, —
                Вползает в дома, где жила голова.

                Скрипят половицы, как кости в предсмертии,
                Лайнер трясёт на ухабах дорог,
                Мы в этой «гласности», в этой круговерти,
                Стали не люди — случайный залог.

                Горбатый с пропойцей на мостике шатком
                Вершат не дела — затяжной наш прыжок,
                А время за ними, за ихним остатком,
                Считает удары, как хлёсткий рожок.

                Ну что же, вали, наша тройка без вожжи,
                В омут событий, где дна не видать!
                Пусть кожи на нас с каждым часом — все тоньше,
                Зато так легко, так бесстрашно летать!

                «Шок — по-нашему!» — вторит кузнечик в тумане,
                Смеётся над нами продрогший рассвет,
                Мы в этом нелепом, хмельном океане
                Ищем ответы, каких больше нет.

                Звезда в полынье, как обронённый грошик,
                Мерцает над свалкой больших перемен,
                Наш рулевой, весел, хмелён и хорош, и
                Втоптал всё былое в распутицу вен.

                Гудит перестройка — как в кузне наковальня,
                Звенит лихолетье под пьяным седлом,
                Мы сами себе — и творцы, и скитальцы,
                Что правду меняют на шёпот со злом.

                Смеётся осинник, в ночи одурелый,
                Природа ослепла от гари и слез,
                За нами — лишь остов судьбы догорелой,
                Ветрами под корень, пронзённый берёз.

                Борис рукавом утирает похмелье,
                А Миша пророчит кисельный туман,
                И птицы лесные, сменив на веселье
                Свой плач, полетят в океанский капкан.

                О, горе! Мы пируем в преддверье обвала,
                Стакан наш повенчан с чужою бедой,
                Нам русской земли, вишь, на свете всё мало —
                Мы штурмом берём эту бездну со льдой.

                Не сетуй, мой друг, на суровую долю,
                Всё это — лишь «Шок», наш призыв в никуда,
                Покуда коней не приучим к мозолям,
                Над нами не скроется эта звезда.

                Пощады не жди — ни от Бога, ни свыше,
                Пускай прорастает в навозе лоза,
                Мы все — пассажиры на старой той крыше,
                Что едет от счастья — в немые глаза.

                А утро встаёт, как побитый разбойник,
                Стряхнув на Россию холодный рассвет,
                Наш век, словно пьяный, нещадный сапожник,
                Латает прореху в обломках примет.

-----------------------
                ПОДПИСЬ
                https://proza.ru/2024/07/30/1166
                2026–10–05
-----------------------


Рецензии