Высота 2248. Глава 36

Глава 36. Первое боестолкновение.

     Погода в начале июля 1987 года стояла жаркая, безоблачная и сухая. Днём больше +30, с небольшим ветром. А ночью, с учётом абсолютной высоты местности, температура падала до +12-14 градусов. Поэтому переодевались утром и вечером как по расписанию. Постепенно привыкали к отвратительному вкусу воды, к сухпайковой пище, к недосыпу и постоянному нервному напряжению. Расслабиться не получалось. За каждым валуном мерещился душман. Каждый камень, случайно падающий со скалы, заставлял вздрагивать и хвататься за автомат.
     Военный советник и переводчик в одном лице Абдулмахмуд Абдурахимов («Абдул») утром и вечером выходил на связь с неизвестным «Первым» и докладывал обстановку на вверенном ему участке. Служба шла в обычном режиме: караулы, разведка местности, минирование троп и подходов, тренировки по действиям в боевой обстановке и оказанию первой медицинской помощи.

     Наш штатный медик Резо Давиташвили орал и матерился на нас, если мы что-то делали не так. И подзатыльники раздавал налево и направо. Резо-дато было уже 27 лет. Нам, пацанам, он уже казался взрослым. Наверное, благодаря густым чёрным усам, с рыжими подпалинами от сигарет.
     Глядя на то, как мы затягиваем жгуты, Резо хватался за голову и кричал: «Эшмаки нашоби (чёртов ребёнок)! У тебя руки, откуда растут?! У тебя в штанах мужской орган или женский?! Силы есть?! Тяни! Тяни сильнее! Больно тебе?! Представь, что осколком артерию перебило! Кровь хлещет фонтаном! Тяни, сука! Ори и тяни! Вот так! Иначе сдохнешь!»
     Тянули и орали. Через некоторое время «раненая» конечность начинала затекать, и Резо снова орал: «Что ты на меня смотришь? Что глаза вытаращил? Почему не засёк время наложения жгута? Хочешь, чтобы тебе ногу отрезали? Пэхсацмэли кхэлши (Ботинок тебе в горло)! Я, ***дь, тебя лечу, а ты сам себя калечишь! Жить, сука, хочешь?! Делай всё так, как я сказал!»
     То же самое происходило при наложении бинтов на несуществующие раны. От горячего грузина, умудрённого боевым опытом, мы узнавали о себе много интересного. Пересыпая речь грузинскими ругательствами, он никогда не позволял себе прямых оскорблений в отношении родителей.
     Когда он успокаивался, мы спрашивали у него значение этих самых слов. Резо смеялся и переводил. А мы записывали в блокнотики. «Для общего развития».

     Как-то утром «Абдул» пришёл в расположение с мальчишкой лет четырнадцати. О чём-то переговорил с ротным. И старший лейтенант Абсалямов приказал выделить пятерых бойцов на сопровождение «союзников» вглубь ущелья. Где-то там, на расстоянии пары километров, был небольшой участок «зелёнки», в котором местные жители промышляли дровами.
     Сидеть в окопе было скучно, а прогуляться по ущелью было интересно. И очень страшно. Но охота пуще неволи. Кроме меня в состав группы вошли сапёр Александров, снайпер Миша Зернов, рядовые Никита Закомарный, Ваха Закаев и Артур Дзагаев. Александров сразу нагрузил нас рюкзаками с противопехотными минами и растяжками. Довольно потирая руки, он сказал: «Дровяник дехканам не тронем, а подходы к нему заминируем. Ох, люблю я это дело!»
     Из кишлака пришли три женщины, с головы до ног укутанные в паранджи. Хоть «Белое солнце пустыни» снимай! Тащили они за собой две небольшие арбы на больших деревянных колёсах.
     Выстроились в цепочку. Мы в голове и хвосте, «союзники» посередине. Углубились в ущелье. Шли медленно, осматривая склоны и прислушиваясь к каждому звуку. Женщины безропотно тащили арбы за собой. Никита хотел было помочь, но мальчишка громко сказал: «Харам!». И всем своим видом показывал, что он охраняет своих женщин от любых притязаний с нашей стороны. «Абдул», поравнявшись с замыкающей группой, сказал Никите: «Не трогай! Все тяжести здесь таскают женщины. Дрова – это очаг. А очаг – это женское дело. Не делай женскую работу. Дома маме можешь помогать. А здесь – «харам».

     Так далеко вглубь ущелья мы ещё не забирались. Минут за сорок дошли до зарослей кустарника и невысоких деревьев, теснящихся вокруг небольшого ручья. Растительность не была густой. Хорошо просматривалась. Но опасность могла таиться за большими валунами. И наличие растяжек тоже было возможным. Мы остановили гражданских и тщательно проверили этот зелёный участок. И только после этого разрешили «союзникам» сбор сушняка. Охранять их остались Миша и Никита. А мы с сапёром отправились ещё дальше. Метров на триста вперёд ущелье было ещё проходимым. Далее оно сильно сужалось и поднималось вверх метров на тридцать. Вот эту самую горловину и спуск в нашу сторону мы аккуратненько и тщательно заминировали. С чувством исполненного долга вернулись обратно к «зелёнке».
     Женщины уже нагрузили дровами свои арбы и были готовы идти в обратный путь. Сидели на камешках у ручья, а подросток стоял на камне и крутил головой по сторонам. Немного подождали, пока наш мастер-сапёр ставил растяжки со стороны ущелья. «Абдул» в это время объяснял мальчишке, куда ходить нельзя. Никита, видимо поняв суть разговора по смыслу, пошутил: «Ты туда не ходи. Ты сюда ходи. Снег башка попадёт, совсем мёртвый будешь». Посмеялись и вздохнули, вспомнив замечательную комедию и дом родной.

     На обратном пути в группе прикрытия я оказался с Вахой и Артуром. Каждый нёс на себе по вязанке дров для нужд роты. Я шёл впереди. Слышал, как они потихоньку переругиваются друг с другом. Было понятно, что Ваха наезжал на Артура. Единственное, что мне удалось расслышать, как Ваха назвал Артура «ненастоящим кавказцем». Артур огрызнулся по-осетински и передёрнул затвор автомата. Это было уже слишком. Я остановился и обратился к чеченцу:

     - Ваха, чем Артур тебе не угодил?
     - Ничем. Я чеченец, а он осетин.
     - И что такого?
     - Все кавказцы мусульмане, кроме этих.
     - И в чём вопрос?
     - Почему они выделяются? Почему они ставят себя выше других?
     - Артур, - обратился я к Дзагаеву – Ты чего нос задираешь? Я понимаю, что ты на целую голову выше, чем Ваха. Совесть имей!
     - Че-во?! – опешил Артур – Ничего и никуда я не задираю! Это он ко мне пристал: почему я не мусульманин?
     - Ваха, ты правильный нохчи? Или притворяешься?
     - Конечно, нормальный! – возмутился Закаев.
     - Помнится мне, что ты не так давно Тараса перевоспитывал. Кулаком. Заставлял уважать всех, кто живёт с ним на одной земле. Было дело? Почему теперь сам поступаешь как Тарас? Разочаровал ты меня. Я думал, что ты кремень. А ты…
     - Э! Слушай! Зачем так говоришь?! – возмутился Ваха – Почему говоришь, что я не настоящий нохчи?
     - Ведёшь себя так, Ваха, - отрезал я – Будь настоящим со всеми. Ты даже не представляешь, сколько крови пролили аланы за то, чтобы отстоять своё православие! Чеченцы добровольно выбрали ислам, хотя вера у вас особая. С большими древними традициями, которые к настоящему исламу не имеют никакого отношения. Так?
     - Откуда ты всё знаешь? – завёлся Ваха – Такой умный? Да?
     - Успокойся, Ваха, успокойся. Давай будем честными друг перед другом. И уважать будем друг друга. Мы на войне. Давайте пожмём руки и поклянёмся защищать друг друга как родные братья. Хорошо?
     На том и порешили. Уже на подходах к основным позициям, Артур тихонько сказал мне: «Спасибо, брат!»

     Утром 11 июля 1987 года мы почувствовали, что война уже рядом. Это было заметно по лицам наших офицеров и сверхсрочников. Сгруппировавшись в стороне от нас, они рассматривали карту, что-то выверяли линейкой и потихоньку обсуждали. Старшина Киселёв, нахмурив брови, стал настраивать прицелы миномётов, что-то сверяя с расчётными таблицами. Вторая ОРБО замерла в ожидании.

     Небо было безоблачным. Но, казалось, над нами сгущались тучи. Тревога стучала в виски и холодила сердце. Помню, дедушка рассказывал: привезли их из учебки ближе к линии фронта. Где-то вдалеке слышались раскаты. Не гроза. Километрах в пяти работала наша артиллерия. Не свистели пули, не взрывались снаряды. Но большинством молодых бойцов овладел животный страх. А когда всё началось, страх сменился яростью и желанием выжить. Так рассказывал дедушка. Как будет с нами? Кто знает?
     Командир роты велел всем полностью забить патронами все имеющиеся магазины. В том числе и дополнительные автоматы, разместив их в окопах. Проверить гранаты и медицину, бронежилеты и каски, шнурки на берцах и кроссовках. Ничего не должно мешать солдату нормально вести бой.

     Ближе к обеду, после нескольких сеансов связи с «Первым», старший лейтенант Абсалямов собрал нас вместе. Исключение составила только караульная служба. Было видно, что наш бывалый командир волнуется. Он откашлялся в кулак, поправил портупею и выдал нам такую речь:

     «Товарищи солдаты и офицеры! Благодарю вас за успешную и добросовестную подготовку позиций. Поработали все хорошо. И за боевую учёбу благодарю командный состав. Замечаний и нареканий нет.
     От командования поступило сообщение, что спецназ ГРУ обнаружил далеко в горах несколько отрядов душманов, которые движутся в нашем направлении. До нас два-три дня в пути. Численность отрядов от 50 до 150 боевиков. По данным разведки – преимущественно пакистанцы. Наёмники. Хорошо подготовленные, но бояться их не стоит. Мы хорошо подготовлены к встрече врага.
     Что я вам хочу сказать, ребята. Спокойное время закончилось. Но я верю, что, бисмилля, всё будет хорошо. Подготовку вы прошли хорошую. Хорошо показали себя на учебных занятиях. Хорошо проявили себя за время пребывания на вверенном нам участке. И то, что вы были в дисциплинарных батальонах, ещё не показатель того, что вы отъявленные преступники, которых прислали в Афганистан на исправление. Война не исправляет. Война убивает и калечит. Война ломает слабых и закаляет сильных духом. Не сломайтесь, ребята. Прошу вас, не сломайтесь. Не подведите меня и своих родных.
     Я не могу вам обещать, что все вы вернётесь домой живыми и здоровыми. Это не в моих силах. Я не Бог. И не могу остановить пули и осколки. Я не могу прикрыть собой вас всех. Но, бисмилля, я верю, что каждый исполнит свой воинский долг до конца. Как ваши деды в Великую Отечественную. Это звучит пафосно, но я не могу подобрать других слов. Я просто верю в вас, ребята. Просто верю…»

     Над позициями повисла тишина. Тишина такая, что было слышно жужжание вездесущих мух и стрекотание серых кузнечиков в сухой траве. В этой тишине каждый пытался осознать слова командира и думал о своём. Наверное, о том, чтобы остаться в живых. Я думал именно об этом. Умирать в 21 год никак не хотелось.
     Минут десять молча сидели и курили. Только Ваха достал тюбетейку, молитвенный коврик и встал на колени. От его распевной, гортанной молитвы становилось как-то не по себе. Но мы верили в то, что он молился не только о своей жизни. Он просит Аллаха и за нас. Чтобы все остались живыми.

     Со слов командира выходило, что на каждого придётся по два, а то и по три душмана. Боеприпасов было много, а с личным составом не очень. Хотелось бы больше бойцов, да поддержку «Градов» и авиации. Только кто нас этим обеспечит? Линии фронта в Афганистане нет. «Резерва ставки», как в кино, тоже нет. Выкручивайся, как можешь.

     По подразделению был объявлен режим тишины и повышенного внимания. Боевая готовность №1! Разговоры – на минимум, вполголоса. Слушаем и смотрим. Смотрим и слушаем. Наши снайперы Монгуш и Зернов выдвинулись вглубь ущелья. На заранее подготовленные позиции. Каждому снайперу полагался помощник-наблюдатель с биноклем и полным боекомплектом. В случае чего, он должен будет прикрыть снайпера и дать ему возможность сменить позицию.
     Один АГС-17 разместили на «башне». Там же дежурили пулемётчик и стрелок. Второй АГС оставили в резерве, спрятав в пещере. Гранатомёт был готов к бою. Нужно только было вынести его на позиции.
     Миномётные гнёзда тоже были подготовлены грамотно. Круглый окоп достаточной глубины, бруствер высокий. Боеприпасы в соседнем окопе, соединённом с гнездом удобным проходом. Укрыты в подкопе. Мины отдельно, взрыватели отдельно. Киселёв самолично всё проверил, изображая действия расчёта в боевой обстановке. Это было похоже то ли на танец, то ли на ката в исполнении мастера боевых искусств. Впрочем, таковым он и был.
     Сам старшина в этот день преобразился внешне и внутренне. Во-первых, он вытащил из запасника тельняшку и чёрный берет морского пехотинца. Поймав на себе наши взгляды, старшина сказал: «В бою только так. Пусть враги видят, с кем воюют. И пусть боятся». Во-вторых, сам выпрямился, расправил плечи. Вытянулся в струнку, словно был под напряжением. Казалось, что от него даже прикурить можно было. Он то и дело потирал руки и повторял: «Повоюем, братцы. Повоюем».
     Время стало каким-то тягучим. Казалось, что стрелки на часах идут втрое медленнее положенного. Особенно длинными были ночи. Хорошо, что в прошедшую ночь наступило полнолуние. Поэтому было не так темно, как в былые дни. Луна висела высоко над горизонтом и была необычайно большой. Было видно практически всё. Но долгий взгляд в сумрак при таком освещении вызывал оптические иллюзии. Всё время казалось, что за камнями кто-то шевелится и перебегает с места на место.
     Тем более что спали теперь по четыре часа. Шесть часов бодрствования - это приём пищи, туалет, чистка и подготовка оружия, и несение службы на вверенном посту.

     Около трёх часов ночи 13 июля 1987 года караульные услышали звук взрыва в районе «зелёнки», куда мы ходили за дровами. Звук прорикошетил эхом по стенам ущелья. И было совершенно невозможно понять, в каком месте бабахнуло – в «зелёнке» или в горловине? Но все поняли, что кто-то поймал ногой противопехотную мину.
     Быстро разбудили спящих. Разместились на позициях, вглядываясь в свои сектора. Около часа было совершенно тихо. Было слышно только собственное дыхание и биение сердца. Глаза от напряжения сохли, и казалось, что моргнёшь и проморгаешь душмана.
     Я был на нижнем ярусе в конце окопа, ближе к ущелью. Можно сказать на острие атаки. Рядом со мной был мой земляк – Лёшка Серебряный, вооружённый РПК. Чуть дальше и левее нас Сашка Новгородский и Василий Калюжный. Далее не знаю. Только был уверен в том, что каждый был на своём месте и был готов к отражению атаки.
     Воображение рисовало лавину бородатых душманов, которая вывалится из пасти ущелья. Эта лавина попрёт на нас, стреляя из всех видов оружия, сметёт нас и будет добивать раненых ножами. А потом всем нам отрежут головы. Жуть!!!

     Но никакой лавины не было. На неопределённом расстоянии стали появляться неясные человеческие фигуры. Кто-то на верхнем ярусе три раза постучал по котелку. Это был сигнал: «Внимание! Духи!» Вспомнив о том, как нас учили определять расстояние по мушке автомата («дуй в тысячу»), я прикинул расстояние. Метров триста пятьдесят. Замерли все, памятуя о приказе – подпустить врага как можно ближе и уничтожить короткими очередями.

     Ближе, ближе, ближе… Душманы уже вошли в проём, поравнявшись с нашей «башней». Я насчитал одиннадцать человек, вооружённых стрелковым оружием. Мог ошибиться, но глаза уже слезились от напряжения, а тёмные мурашки, скачущие в глазах, мешали разглядеть подробности. «Хорошо, что Луна в небе, - подумал я – По крайней мере, видно, куда стрелять». А кровь уже долбила в сонных артериях частый ритм – «ды-дыц, ды-дыц, ды-дыц, ды-дыц». И мушка автомата словно танцевала под этот самый ритм.
     Делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание. «Тише, сердечко, тише, - успокаиваю сам себя – Спокойно. Как в тире. По мишеням. Спокойно. Ждём приказа. Говорили же: либо я его, либо он меня. Спокойно. Ждём приказа открыть огонь». Глубокий вдох. Задержка. Медленный выдох.
     Лёшка наклонился ко мне и шепчет: «Я, если что, беру всех слева-направо. По дальним. Короткими. А ты, как хочешь». Я кивнул в ответ.
     Осталось метров сто. Идут нестройной колонной, то и дело, приседая и осматриваясь. Семьдесят метров. В лунном свете уже можно различить, что все вооружены автоматами Калашникова. Одежда пуштунская. На груди разгрузки. Нет! Ошибся! Их двенадцать. Только что показался из-за камней. Держится позади. В левой руке несёт РПК. В правой – вторая коробка с лентой. Прикрывать своих будет, не жалея патронов. Пятьдесят метров. «Тише, сердечко, тише. Спокойствие. Только спокойствие. Карлсон, блин».  Беру на прицел и веду передового душмана. Самого наглого. «Он мой!» Тронул Лёшку за плечо.  «Пулемётчика сзади видишь? Его в первую очередь».

     «А-гооо-нь!» - рявкнул с верхнего яруса Абсалямов. И понеслось…
     Неожиданно вспомнилось, как стреляли в десятом классе из автоматов. Первый стреляет, а за ним – «тра-та-та». Сейчас было примерно то же.
     Плавно нажимаю на спуск и отпускаю. Три коротких толчка в плечо. «Мой» душман, всплеснув руками, падает лицом в землю. «Попал!» Прицел на второго. Руки задрожали. Глубокий вдох. Задержка дыхания. Плавно на спуск. Три толчка в плечо. «Упал. Но не так, как первый. Попал ли?» Держу на прицеле. Душман приподнял голову. Пять пуль вдогонку. «Теперь точно попал!» Пытаюсь поймать в прицел ещё кого-нибудь. А стрелять уже не в кого.

     Первый бой закончился неожиданно быстро. Только звон в ушах. И тишина…

     Кто и как стрелял, непонятно. Кто попал, кто промазал – непонятно. Можно ли вставать? Тоже непонятно. Ждём приказа. «Потратил, кажется, одиннадцать или двенадцать патронов. Много. Надо экономить».
     Ощущение от первого боя такое: зрение было сфокусировано точно на цель. То, что находилось слева и справа, практически не видел. Словно сквозь какую-то трубу смотрел. Попасть, конечно, попал. Но периферическое зрение подвело. Надо как-то исправлять это положение. Надо видеть всё! Как это сделать? Надо поговорить с командирами. Иначе можно схлопотать пулю из соседнего сектора. И, конечно, чувствовать шкурой, как работают соседи по окопу. Вот такая установка!

     «Отбой! - тишину разорвал голос командира роты – Раненые или убитые есть? Осмотреться в окопах и перекличка справа налево. Нижний ярус!»

     - Серебряный. Целый.
     - Кованов. Живой.
     - Новгородский и Калюжный в строю.
     - Дзагаев. Живой.
     - Урко. На месте…

     Рокот переклички перекатился на верхний ярус. Последними отозвались ребята с «башни». Все живы! Раненых и убитых нет!

     Разрешили встать в полный рост. Из противоположного края окопа слышалось рыдание. «Кто плачет? Неужели кого-то убили?» Иду на голос.
     На камне сидит здоровый брянский парень – Василий Фёдоров – и рыдает так, словно у него умер кто-то из родных. Ребята пытаются его успокоить, а он отмахивается от них огромными ручищами и размазывает слёзы по щекам.

     - Ты ранен? – спрашивают.
     - Нет! Идите на хрен! Ыыыыы!
     - А чего ревёшь, как белуга?
     - Идите на хрен, говорю! Ыыыыы!

     А на верхнем ярусе истерический смех. И громкие голоса, перебивающие друг друга. Кто в кого стрелял. Кто, кажется, попал. Кто двух убил, а кто пятерых. Ржут ребята, как придурки. Словно в детство впали. Как будто не воевали, а в футбол играли. Каждый орёт, доказывая, что именно он гол забил.
     «Абдул», проходя мимо, спросил меня:

     - Сколько?
     - Двоих точно.
     - Молодец!
     - А что это с ребятами? Один рыдает, а другие ржут.
     - Это нормальная реакция на первый бой. Скоро пройдёт.

     Сходил в отхожее место, сел на камень и закурил. Пытался пускать колечки из дыма, но ничего не получалось. В грудной клетке неожиданно образовалась странная пустота.