Вертикальная улыбка пиковой дамы
из проёма, где ты разувалась в чужом коридоре вчера.
Подозрению тесно в гортани: оно прорастает ирисом,
вязнет в нёбе, как будто застрявшая в мякоти кожура.
Я счищаю с подошвы твой шаг - известковую крупку и глину,
собираю улики по нитке с изнанки продрогшего льна:
неизбежность измены всегда обретает покатую спину
и сутулится в зеркале так, что затылка уже не видно.
В перекошенной раме сквозняк передразнивает половицу.
Если верность - оплошность ума, то догадка - подробный ожог:
ты смеялась не мне, размыкая сухую двойную петлицу,
оставляя на чужом обшлаге свой просыпанный смех, как творог.
Эта ревность - не праведный гнев, а скрупулёзная сверка изъяна,
где в зрачке закипает смола и двоится случайный предмет;
так на глянцевитом картоне чернеет оскал истукана,
у которого вместо лица - перевёрнутый наголову валет.
А когда эта масть повернётся ребром и разрежет роговицу вдоль
начинается тихая ересь, весёлая зрячая дурь.
Побежала по кафелю мелкая-мелкая фаянсовая фасоль,
заплясала в графине вода, примеряя свинцовую хмурь.
Раздвоилась, гляди-ка, твоя бумажная голова:
сверху - щурится вдовья печаль, снизу - скалится та же вдова,
и смеётся вразрез, пополам, по отвесной, как трещина в штукатурке, губе,
так что некому больше беречь и нечего помнить в себе.
Я крошу этот краплёный глянец в ладонь, будто чёрствый миндаль,
называю тебя поимённо чужими слогами подряд;
мне теперь никого не жаль - ни тебя, ни себя, ни февраль,
где фонарь над помойкой качается, как позолоченный канделябр.
Улыбайся же сверху вниз, разрезай этот воздух по шву!
Я с закрытыми веками вижу отчётливей, чем наяву,
как из рукава твоего - шелковистого, тёмного, в мелкий горох
высыпается вместо тузов суетливый аптечный горох.
Но к утру выгорает и бред, оставляя крахмальную взвесь.
Рассудок садится на край табурета - босой, угловатый, ничей.
Никакого возмездия нет. Только уксусный привкус и спесь
остывают в надколотой чашке среди папиросных свечей.
Ты ушла из колоды совсем, по-хозяйски прикрыв за собой
эту плоскую щель бытия, где скулит сквознячок голубой,
и лежит на клеёнке пиковый твой профиль - безглазый, двойной,
точно срезанный наискосок виноградный обугленный слой.
Значит, вот как кончается страсть: не клинком, не петлёй, не вином,
а смещением оси, по которой скользит помутневший хрусталик впотьмах.
Улыбнись вертикально, как шрам на лице или ставень перед окном,
чтобы рот наконец-то совпал с тишиной в этих низких домах.
Ни обиды, ни памяти - выскоблен дочиста тесный чердак.
Я кладу на сквозняк твою карту, и ветер сдувает пустяк,
а в просвете меж рамой и створкой, где только что стёрлась черта,
не тобой, не бедой, не любовью - впервые дымит пустота.
Свидетельство о публикации №126111105363