Окрашенная кожа царя шахмат

Из-под ногтя соскобленный шеллак
ложится в паз рассохшегося граба.
Так в полумраке теплится кулак,
разжатый не для милости, а дабы
проверить тягу воздуха в горсти,
где деревянный венценосец преет,
не смея ни ступить, ни прорасти
сквозь клетчатую изморозь старений.
Его затылок выскоблен до пор,
в которых спит ореховая морить,
и каждый шаг, обещанный в упор,
способен только с половицей спорить
не о победе, нет: о ширине
зазора между вымыслом и лаком,
где пешка, прикипевшая к спине,
становится единственным бараком.
И этот гладкий, крашеный нагар
на темени, лишенном кровотока,
хранит в себе не царственный угар,
а тихий скрип столярного порока.


Но тронь его за скошенный висок
услышишь, как внутри шуршит опилка.
Никто не совершенен. Даже бог
порой глядит на мир через бутылку
темно-зеленого, густого дна,
где все фигуры сдвинуты к обочине,
и клетка до того обнажена,
что кажется почти не заколоченной.
Зачем тебе слоновая броня,
когда под брюхом - сукновальня байки?
Сиди себе, соседей хороня,
на казематной, выщербленной пайке,
пока чужие пальцы в полусне
перебирают сбитые короны,
и жук-точильщик в крашеной сосне
ведет свои слепые обороны.
Ты сделан из уступки ирезца,
из медленного трения о сукно,
где нет ни продолженья, ни конца
лишь форточка, распахнутая в кухню.


А после - ящик. Темный переплет,
крючок латунный сбоку на защелке,
где конница вповалку узнает,
чем пахнут отсыревшие метелки
полыни за фанерною стеной.
И тот, кто правил выверенным ходом,
ложится в ряд с обычной бузиной,
сравнявшись с нею выцветшим исподом.
Стирается карминовый покров
о жесткий ворс зеленого подбоя,
и проступает нагота дров
без имени, без титула, без боя.
Так выдыхают в сложенный платок,
когда уже не нужно притворяться,
что этот окольцованный брусок
способен за кого-нибудь бояться.
И остается только чистый срез,
прохладный на ощупь, почти незрячий,
забывший, как его тащили в лес
на вырубку - за пазухой ребячьей.


Рецензии