Мастер Кирилл. 8 часть. Покупательница
В мастерскую не пришёл мастер Григорий.
Он был старшим среди иконописцев — не по возрасту, а по опыту и по тому, как умел вести дела. Он не столько писал, сколько держал всё вместе: следил, чтобы доски были готовы, чтобы краски не переводились, чтобы заказы не залёживались. А главное — он вёл торговлю в лавке. Когда приходил покупатель за очередной иконой, Григорий встречал его, говорил с ним, показывал товар, назначал цену. Умел он это так, что покупатель уходил довольный, а мастерская — с прибытком.
Но вчера Григорий сильно кашлял. Кашлял так, что вздрагивали стены, что Кирилл пугался и жался к Фёдору. Кашлял, хватаясь за грудь, и лицо у него было серое, усталое. Ему говорили: «Иди домой, Григорий. Отлежись». А он отмахивался: «Ничего, пройдёт. Работа не ждёт».
Не прошло.
Сегодня его не было. И в мастерской сразу стало тише. Не той тишиной, что от покоя, а той, что от отсутствия. Мастера переглядывались, пожимали плечами. Фёдор сказал:
— Надо проведать. После работы зайдём.
— Зайдём, — согласились все. — Проверим. Навестим.
День тянулся медленно. Работа шла, но без Григория было не так. Не хватало его голоса — ворчливого, но доброго; его советов — всегда своевременных; его умения продать икону так, чтобы покупатель чувствовал: он берёт не просто доску с краской, а что-то живое.
Кирилл работал рядом с Фёдором. Он уже не просто смотрел — он делал. Небольшие вещи: растирал краску, грунтовал доски, подавал инструменты. И Фёдор, глядя на него, думал: «Толк будет. Уже есть».
А вечером, когда работа закончилась, все собрались идти к Григорию. Иван зашёл за Кириллом с Софией, которая пришла проведать брата и тоже пошла со всеми.
Дом Григория стоял на соседней улице — небольшой, крепкий, с резными наличниками, которые он сделал сам. Дверь открыла его жена — худая, усталая женщина с красными от слёз глазами.
— Заходите, — сказала она тихо.
Григорий лежал на лавке, укрытый тулупом. Лицо у него было серое, щёки впали, глаза горели от жара. Он кашлял глухо, надрывно, и после каждого приступа долго лежал, закрыв глаза, собираясь с силами.
— Ну что, — сказал он, увидев их, и попытался улыбнуться. — Пришли. Спасибо.
— Лежи, лежи, — сказал Иван, садясь рядом. — Нечего геройствовать.
— Как там лавка? — спросил Григорий, и в его голосе была не праздная забота, а настоящая тревога. — Покупатели были?
— Были, — сказал Фёдор. — Двое. Одну икону взяли. Богородицу. Хвалили.
— Хвалили… — Григорий закрыл глаза. — Это хорошо. Это хорошо, что хвалили. Значит, не зря.
Он помолчал. Потом открыл глаза и посмотрел на Кирилла, который стоял в дверях, не решаясь подойти.
— А ты, — сказал он, и голос его чуть окреп. — Ты как? Учишься?
— Учусь, — тихо сказал Кирилл.
— Хорошо. Хорошо, что учишься. — Григорий снова закрыл глаза. — Из тебя толк будет. Я это сразу сказал. Ещё когда ты у двери стоял и смотрел. Помнишь?
Кирилл кивнул. Он помнил. Он всё помнил.
Они просидели у него ещё немного. Жена принесла горячего отвара — из трав, горького, пахнущего полынью. Григорий выпил, поморщился, откинулся на подушку.
— Идите, — сказал он. — Нечего тут сидеть. Работайте. А я… я поправлюсь. Вот увидите. Поправлюсь и вернусь. Кто же вас без меня продавать будет?
Он попытался улыбнуться — вышло слабо, но это была его улыбка, ворчливая и добрая.
Они вышли на улицу. Ветер ударил в лицо, мороз снова схватил за щёки. Но внутри у всех было тепло. От того, что они пришли. От того, что Григорий их ждал. От того, что он сказал: «Поправлюсь».
А Кирилл шёл рядом с отцом и думал: «Поправляйся, Григорий. Пожалуйста. Нам без тебя никак»
Покупательница.
На другой день в лавку опять пришла покупательница.
Вчера она взяла одну икону — Богородицы, ту самую, которую хвалили. И, видимо, осталась довольна. Потому что сегодня пришла снова. И не просто пришла — решила купить ещё одну. Может, для дома, может, в подарок, может, по обету — кто знает. Но для мастерской это была удача. Хороший клиент — это не тот, кто зашёл раз и ушёл. Хороший клиент — это тот, кто возвращается.
Все мастера были заняты. Фёдор заканчивал образ, который нельзя было оставить. Кирилл растирал краски — его нечего было и посылать. Григорий всё ещё лежал больной. Должен был выйти Илья — мастер, который умел предлагать товар не хуже Григория: говорил складно, цену держал твёрдо, но так, что покупатель не чувствовал себя обманутым. Илья мыл руки — у него под ногтями была краска. И должен был выйти с минуты на минуту.
А пока вышел Иван, его попросили просто постоять, чтоб покупатель не ушёл.
Он не знал, как вести себя с покупательницей. Он был каменщик, а не торговец. Он привык иметь дело с плитой, известью, мужиками на стройке , а не с женщинами, которые приходят в лавку и выбирают иконы. Но упустить хорошего клиента было нельзя. Иван это понимал. И потому вошёл — неуклюже, вытирая руки о передник, и сказал:
— Здравствуйте. Сейчас… сейчас Илья выйдет. Он вам всё покажет.
Она стояла у прилавка — женщина лет тридцати, не больше. Одета просто, но аккуратно: платок, добротный полушубок, сапоги не стоптанные. Не богачка, но и не бедная. Такая, каких в Пскове много: жена ремесленника, купца, может, вдовa. Лицо у неё было простое, но приятное: не красавица, каких описывают в сказках, а та, на которую смотришь и не можешь отвести глаз. Что-то в ней было — в глазах, в повороте головы, в том, как она стояла, — что заставляло смотреть ещё раз.
При виде Ивана она смутилась.
Это было заметно сразу: она ждала не его. Ждала Илью, или Григория, или кого-то ещё, кто умеет говорить о товаре. А увидела каменщика — высокого, широкоплечего, с руками, которые не отмывались от извести, с лицом, на котором была не хитрость торговца, а простота. И она смутилась. Посмотрела на него внимательно, очень внимательно, будто что-то искала в его лице, и тут же отвела взгляд на иконы. Будто испугалась того, что увидела. Или того, что почувствовала.
Иван раньше никогда не встречал эту женщину. Он бы запомнил. Такое лицо не забывается. Но он её не знал. И всё же — что-то в ней было знакомое. Что-то, что заставило его сердце биться чаще. Что-то, что он не мог назвать, но чувствовал.
«Чем она его поразила?»
Он смотрел на неё — и хотел узнать о ней всё.
Не потому, что она была красива. Красивых он видел немало. Жена Марфа была красавицей, и София растёт красавицей. Нет. Она поразила его чем-то другим.
Может, глазами. В них была не та пустота, что у многих, кто приходит в лавку, а глубина. Будто она видела что-то, чего другие не видели. Будто за её взглядом стояла жизнь нелёгкая, но прожитая. Может, голосом. Она ещё ничего не сказала, но он уже знал: голос у неё будет тихий, но такой, что его захочется слушать. Может, тем, как она стояла. Не как покупательница, которая пришла выбрать товар, а как человек, который пришёл за чем-то большим. За утешением. За светом. За тем, что дают иконы — не как доски с краской, а как окно в другой мир.
Она поразила его собой. Тем, что была настоящей. Не притворялась, не играла, не старалась понравиться. Просто стояла и была. И от этого Иван, который всю жизнь имел дело с камнем и известью, вдруг почувствовал, что камень — это не главное. Главное вот это. То, что стоит сейчас перед ним. Живое. Тёплое. Настоящее.
Скрипнула дверь — вышел Илья, вытирая руки о полотенце.
— Прошу прощения, — сказал он, — задержался. Чем могу служить?
Женщина перевела взгляд на Илью. Иван стоял в стороне и смотрел, как она говорит с мастером — тихо, спокойно, о том, что ей понравилась вчерашняя икона и она хотела бы ещё одну. Такую же? Или другую? Может, Спасителя? Или святого, которому она молится?
Иван слушал её голос и запоминал. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждую паузу. Он ещё не знал, кто она. Не знал, откуда. Не знал, есть ли у неё муж, дети, дом. Но он хотел узнать. Всё. Всё, что можно. И даже то, что нельзя.
А женщина, уходя с иконой, завёрнутой в холстину, обернулась. Посмотрела на Ивана. Один раз. Коротко. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Иван замер. Стоял и смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась. И ещё долго стоял. И думал: «Кто она? И почему я не спросил её имя?»
Весь оставшийся день Иван был как не в себе.
Он не слышал, о чём его просили. Переспрашивал по два, по три раза. И всё равно не понимал. Фёдор просил подать ему кисть, а Иван подавал не ту. Просил краску, но Иван брал не тот горшочек, и Фёдор, глядя на него, только качал головой. Кирилл дёргал отца за рукав, спрашивал что-то, Иван смотрел на него будто сквозь, и говорил:
— А? Что? Да… да, конечно.
И ничего не делал.
Мастера заметили. Ещё бы не заметить: Иван, который всегда работал спокойно, уверенно, молча, вдруг стал рассеянным, как мальчишка.
Тит, самый опытный из них, старик с седой бородой и глазами, которые видели всё, долго смотрел на него. Потом не выдержал. Подошёл, положил руку на плечо:
— Иван. Что с тобой случилось? Всё ли у тебя хорошо в дому?
Иван вздрогнул. По-настоящему, всем телом. Будто вопрос застал его врасплох или, наоборот, попал в то самое место, которое он пытался спрятать.
— Да… да, — сказал он быстро. — Всё хорошо. Всё хорошо. Это я… задумался просто.
Тит посмотрел на него внимательно. Долго. Не поверил — это было видно по глазам. Но не стал допытываться. Только сказал:
— Ну, смотри. Если что — ты скажи. Мы свои.
И отошёл.
«Кто она?»
А Иван стоял и думал: «Не могу больше. Надо спросить».
Он нашёл Илью — того самого мастера, что вышел в лавку вместо него. Илья был человеком дела: говорил мало, но по существу. Иван подошёл к нему, когда тот заканчивал работу, и спросил напрямик:
— Илья. Та покупательница. Которая сегодня приходила. Ты её знаешь?
Илья поднял голову. Посмотрел на Ивана и в его глазах мелькнуло что-то. Понимание? Удивление? Может, усмешка, но добрая.
— Знаю, — сказал он. — А что?
— Кто она? — Иван сглотнул. — Откуда? Как её зовут?
Илья помолчал. Потом отложил кисть, вытер руки о полотенце и сказал:
— Зовут её Анна. Живёт на Запсковье. Муж у неё был кузнец, хороший мастер, но помер года три назад. Она осталась одна. Детей нет. Вот и приходит иногда. То икону купит, то просто посмотрит. Говорят, добрая. Тихо живёт. Ни с кем не ссорится.
Он посмотрел на Ивана внимательнее:
— А тебе зачем?
Иван не ответил. Стоял и запоминал: Анна. Запсковье. Кузнец. Три года как вдова. Детей нет. Добрая. Тихо живёт.
— Да так, — сказал он наконец. — Просто… просто интересно стало. Хорошая покупательница. Надо, чтобы ещё приходила.
Илья усмехнулся — но не зло, а как-то по-доброму.
— Хорошая, — согласился он. — Очень хорошая. И покупательница, и вообще.
Он помолчал. Потом добавил, тише:
— Ты это… Иван. Если что — я никому не скажу. Но ты сам смотри. Не наделай глупостей.
Иван кивнул. И вышел из мастерской — на улицу, на ветер, на мороз. Стоял и смотрел в небо. И думал: «Анна. Анна. Анна». Имя было простое, но для него оно звучало как молитва.
Свидетельство о публикации №126111101043