Пушкин - Лермонтов. Талисман. Глава I

       Альтернативный рассказ



Глава I


В тот вечер Петербург словно нарочно трепала непогода. С утра шёл снег, но к сумеркам перестал. На мостовых лежала рыхлая белая каша, колёса экипажей рассекали её с неприятным хлюпаньем, а с крыш время от времени срывались тяжёлые пласты. Фонари зажгли рано. В их мутном свете прохожие казались тенями, которые город торопился спрятать от наступающей ночи.
Александр Пушкин ехал к князю Петру Вяземскому. Он был раздражён. Последние недели не располагали к спокойствию. История с Дантесом, пересуды, анонимные письма, неприятные разговоры, вмешательство людей, которым следовало бы держаться подальше от чужой семейной жизни, — всё это постепенно превращало Петербург в место, где каждый знакомый взгляд приходилось рассматривать как возможную насмешку. Кучер остановил экипаж возле дома Вяземского. Пушкин поднялся по лестнице, передал лакею шубу и, ещё не успев войти в гостиную, услышал знакомый голос хозяина:
— А вот и наш Александр Сергеевич! Я уж думал, вы решили окончательно поссориться с Петербургом.
— С Петербургом я ещё не ссорился, — ответил Пушкин. — С некоторыми его обитателями — это другое дело.
Вяземский рассмеялся и пожал ему руку:
— Вы сегодня особенно любезны.
— У меня всегда прекрасное расположение духа. Просто не всякий умеет его заметить.
Князь внимательно посмотрел на друга:
— Дантес?
Пушкин снял перчатки и положил их на стол:
— Не будем портить вечер.
— Значит, Дантес.
— Пётр Андреевич, вы удивительно настойчивы в вопросах, на которые не желаете получать ответ.
— У меня для вас есть один молодой человек, — сменил тему Вяземский. — Очень хочет познакомиться.
— Надеюсь, не очередной поклонник?
— Поэт.
— Это хуже.
Князь взял Пушкина под руку и повёл в гостиную. У окна стоял молодой офицер в мундире. Он держался особняком, словно не вполне доверял обществу, в котором оказался. Пушкин невольно задержал на нём взгляд.
— Позвольте представить, — произнёс Вяземский. — Михаил Юрьевич Лермонтов.
Пушкин протянул руку:
— Так вот вы какой!
Лермонтов слегка улыбнулся:
— Надеюсь, не разочаровал?
— Пока не знаю. Я ожидал увидеть литератора, который пишет стихи, а вижу военного, которому, кажется, неудобно стоять.
Вяземский кашлянул, скрывая улыбку. Лермонтов спокойно ответил:
— Мне действительно неудобно, Александр Сергеевич. Но, к счастью, стихи можно писать и сидя.
Пушкин рассмеялся:
— Вот теперь я вижу, что не ошибся. Садитесь, Михаил Юрьевич. Не станем испытывать вашу походку.
Они расположились возле небольшого столика. Пушкин несколько раз взглянул на молодого поэта. Тот был не особенно красив, но в лице имелось что-то запоминающееся: живые глаза, упрямый подбородок, выражение человека, которому трудно угодить.
— Я читал ваши стихи, — сказал Пушкин.
— Какие именно?
— Несколько произведений. Одни мне понравились, другие показались слишком молодыми.
— А разве автор может писать не в своём возрасте?
— Может. Но тогда он обычно пишет хуже.
— Вы строги.
— Я милосерден. Строгость приходит позже.
— Тогда мне следует воспользоваться вашей милостью сейчас.
— Пётр Андреевич, — обратился Пушкин к хозяину дома, — где вы нашли этого юношу?
— Он сам ко мне пришёл.
— Вот видите, Михаил Юрьевич, уже первое доказательство вашего дурного характера. Хорошие люди приходят только по приглашению.
— А поэты?
— Поэты приходят, когда им есть что сказать этому миру.
Лермонтов посмотрел на него с интересом:
— А вы сами, Александр Сергеевич, когда приходите?
— Когда мне скучно дома.
Они разговорились. Сначала о стихах, потом о литературе, о французских романтиках, о Байроне. Лермонтов говорил охотно, но не старался понравиться. В его рассуждениях чувствовалась резкость, острота и гибкость ума, иногда несправедливая, однако Пушкина она скорее забавляла.
— Вы очень любите Байрона, — заметил Александр Сергеевич.
— Он многое понимает в человеческой душе.
— Особенно в той её части, которая любит жаловаться на собственное величие.
— Вы несправедливы.
— Возможно. Но я предпочитаю тех, кто умеет смеяться над собой.
— Значит, вы не любите трагических героев?
— Люблю. Но исключительно на сцене.
Вяземский, слушавший их, вставил слово:
— Александр Сергеевич, вы, кажется, забыли, что сами написали немало трагического.
— Я писал о трагедии, Пётр Андреевич. Это не означает, что я желаю этим персонажам жить в реальном мире.
В какой-то момент Пушкин обратил внимание, что Лермонтов, поднимаясь за чашкой, слегка опёрся рукой о край стола.
— Михаил Юрьевич, простите за нескромность. Вы давно хромаете?
Лермонтов посмотрел на свою ногу:
— Давно. Иногда сильнее, иногда меньше. Привычка.
— А спина?
— Тоже не из лучших моих достоинств.
— Вы так говорите, будто перечисляете недостатки лошади перед покупкой.
— Я предпочитаю точно знать, какое тело мне досталось.
Пушкин внимательно посмотрел на него:
— А вы не сердитесь?
— На что?
— На то, что оно иногда не желает исполнять приказы.
Лермонтов задумался:
— Сердиться бесполезно. Хотя временами хочется.
— Вот это справедливый ответ, — Пушкин протянул ему чашку с кофе. — Знаете, я встречал людей, которые всю жизнь гордились своей правильной осанкой. Обычно им просто нечего было больше предъявить миру.
Лермонтов рассмеялся. Он представлял Пушкина иначе: более надменным, холодным, окружённым собственной славой. Но перед ним сидел живой, немного уставший мужчина, который мог пошутить, заметить чужую неловкость и тут же сделать вид, будто ничего особенного не произошло.
Вечер продолжался. Когда Вяземский ненадолго вышел к другим гостям, Пушкин обратился к Лермонтову:
— Михаил Юрьевич, я хотел бы кое-что вам показать.
— С удовольствием.
— У меня дома есть ваши рукописи. Один знакомый передал мне тетрадь. Не спрашивайте, кто. Я и сам не уверен, что это был друг.
Лермонтов удивился:
— Вы хотите, чтобы я поехал к вам?
— Если вы не боитесь моей литературной критики.
— Я уже перенёс вашу оценку моей походки.
— Тогда вам нечего опасаться.
Они распрощались с Вяземским и отправились на Мойку. По дороге Пушкин почти не говорил. Он смотрел в окно экипажа, иногда постукивая пальцами по колену. Лермонтов тоже молчал. Наконец молодой офицер произнёс:
— Александр Сергеевич, вы сегодня задумчивы.
— Это потому, что я сегодня ещё живой.
— Не понимаю.
— Вот и прекрасно. Не следует понимать всё, что говорят, — Пушкин усмехнулся. — Впрочем, у меня есть неприятности. И, боюсь, они скоро перестанут быть просто неприятностями.
Лермонтов не стал расспрашивать. Он знал о Дантесе. Знал и о том, что отношения Пушкина с ним дошли до опасной черты. Но одно дело — слышать сплетни в гостиных, другое — находиться рядом с человеком, которого они касались.
В кабинете Пушкина было тепло. На письменном столе лежали бумаги, несколько раскрытых книг, чернильница и маленькая шкатулка из тёмного дерева. Пушкин достал тетрадь:
— Вот. Читайте.
Лермонтов перелистнул несколько страниц:
— Вы действительно всё это прочитали?
— Разумеется.
— И даже не уснули?
— Не все ваши стихи одинаково наводят скуку.
Пушкин налил вина себе и предложил гостю. Лермонтов взял бокал и спросил:
— Скажите, Александр Сергеевич, вы верите в предчувствия?
Пушкин поднял голову:
— Иногда.
— А в сны?
— Сны бывают страннее действительности.
— Это верно. Редко встретишь человека, который умеет летать и одновременно требует от тебя вернуть долг. Мне недавно приснился один сон.
— Начинается...
— Выслушайте.
— Хорошо. Но если там появится чёрт, я отказываюсь отвечать за его поведение.
Лермонтов положил тетрадь на колени:
— Мне снилась река. Берег, покрытый снегом. Деревья. Вдалеке стояли двое.
— Кто?
— Один был светловолосый. Иностранец. Второго я узнал сразу.
Пушкин поставил бокал:
— Кого же?
— Вас, Александр Сергеевич.
Поэт не ответил. Лермонтов продолжил:
— Вы стояли напротив него. Между вами было несколько шагов. Потом раздался выстрел.
— И я упал?
— Да.
— Не слишком оригинально.
— А дальше...
— Что же?
— Вы попытались подняться. Не смогли. Потом, оставаясь на снегу, подняли пистолет и выстрелили в ответ.
Пушкин медленно повернул голову:
— А попал?
— Не знаю. В этот момент я проснулся.
— Очень неудобный сон. Даже развязки нет.
— Он повторился.
— Тот же?
— Да. Только во второй раз вы были ближе. Я видел ваше лицо. И слышал, как вы сказали: «Неужели так мало?»
Пушкин долго смотрел на него:
— Вы знаете, Михаил Юрьевич, что меня больше всего удивляет?
— Что?
— Вы рассказываете мне о моей дуэли так, словно речь идёт о погоде.
Пушкин подошёл к окну:
— А кто был этот иностранец?
— Я не знаю. Но он был светловолосый.
— Это уже интереснее.
Он отвернулся. В комнате стало тихо.
— Вот, значит, как, — произнёс Пушкин. Он вернулся к столу, достал письмо и положил его перед собой. — Михаил Юрьевич, вы когда-нибудь слышали о человеке, который заранее знает, что его ждёт, но всё равно идёт навстречу?
— Слышал.
— И что вы о нём думаете?
— Что он либо глупец, либо очень смелый.
— Иногда это одно и то же. Завтра у меня дуэль.
Лермонтов поднял голову:
— Вы решили?
— Я не решил. За меня решили обстоятельства.

Вечером 26 января 1837 года Пушкин почти не спал. Он несколько раз вставал, подходил к окну, возвращался к письменному столу. В голове крутились слова Лермонтова: река, снег, светловолосый иностранец. А потом — выстрел из положения лёжа.
— Ну что же, — тихо произнёс он. — Посмотрим, кто из нас лучше знает будущее.
На следующий день после обеда он отправился на Чёрную речку. Лермонтов был уже там. Он стоял немного поодаль, лицо его было серьёзным. Когда Пушкин увидел его, то покачал головой:
— Вы здесь?
— Да.
— Удивительная настойчивость.
— Я не мог иначе.
Всё произошло именно так, как он рассказывал. Снег, деревья, Дантес. Раздалась команда. Выстрел. Пушкин упал. Лермонтов бросился вперёд, но его удержали. Александр Сергеевич лежал на снегу. Он попытался подняться, однако боль не позволила этого сделать. Дантес стоял напротив. Пушкин поднял пистолет. Прозвучал ответный выстрел. Дантес пошатнулся. Лермонтов подбежал к раненому:
— Александр Сергеевич!
Пушкин открыл глаза:
— Ну вот, Михаил Юрьевич... Ваш сон оказался не слишком любезным.
— Молчите! Вас нужно немедленно отвезти! — Лермонтов опустился рядом на колени. — Вы ведь обещали...
Пушкин посмотрел на него:
— Я много чего обещал. Не всё удалось выполнить.
Его подняли и понесли к экипажу. Лермонтов шёл рядом, не обращая внимания на собственную ногу. Впервые за долгое время он совершенно забыл о своей хромоте.
До Мойки добрались быстро, хотя Лермонтову показалось, что дорога заняла несколько часов. Пушкина внесли в дом. В квартире уже начиналось то особенное движение, которое бывает там, где случилась беда: кто-то бежал за доктором, кто-то приносил воду, кто-то бесцельно переставлял стулья. Наталья Николаевна, бледная, сдерживала себя из последних сил.
— Саша! — Она подошла к мужу.
Пушкин открыл глаза:
— Натали... Ну вот, опять я доставил тебе неприятности.
Она отвернулась, прикрыв лицо рукой:
— Не говори так.
Его перенесли в рабочий кабинет. Лермонтов остался в коридоре. Он чувствовал себя совершенно бесполезным. Впервые ему хотелось не произносить ни одной колкости, не спорить, не доказывать свою правоту. Хотелось только, чтобы человек, который был для него всем в русской литературе, остался жив. Вскоре приехал доктор. Осмотр продолжался долго. Из комнаты доносились приглушённые голоса, временами слышался шум передвигаемой мебели. Наконец доктор вышел:
— Положение тяжёлое. Рана серьёзная. Нужно надеяться на лучшее, но приготовиться следует ко всему.
— Он выживет? — спросил Лермонтов.
Доктор посмотрел на него:
— Я не могу обещать.
За окном шёл снег. Тот самый снег. Первые сутки Пушкин был все время в сознание. На вторые, стал испытывать сильнейшие боли. Из спальни вышел Жуковский:
— Александр Сергеевич вас спрашивает.
Лермонтов поднялся так быстро, что едва не опрокинул стул.
Пушкин лежал на кровати. Лицо его было бледным, глаза полузакрытыми.
— А, вот и вы, — произнёс он.
— Доктор говорит, что всё очень серьёзно.
— Доктора вообще любят серьёзность. Она придаёт им вес.
— Александр Сергеевич...
— Не надо. Я знаю, — он немного помолчал. — Скажите, вы действительно считаете, что всё это вам приснилось?
— Да.
— И что вы видели меня?
— Да.
Пушкин закрыл глаза:
— Я всегда верил в подобные вещи.Так это и бывает.
— Вы сожалеете?
— Теперь я слишком занят, чтобы разбираться в причинах, — он с трудом повернул голову. — Знаете, Михаил Юрьевич, я всё думал о вашем сне. Вы ведь не сказали, что я умер.
— Нет.
— Вот и хорошо. Значит, у меня ещё есть преимущество перед судьбой.
Лермонтов опустил голову:
— Вы должны поправиться.
— Вы уже говорили. У вас вообще мало новых мыслей.
— Я серьёзно.
— А я нет? Посмотрите, в каком положении я нахожусь. Даже пошутить толком не могу.
Лермонтов улыбнулся. Пушкин заметил это:
— Вот. Уже лучше. А то сидите, как на поминках.
К вечеру состояние ухудшилось. Доктор почти не отходил от больного. Жуковский ходил по квартире с таким лицом, будто собирался вызвать на дуэль всех петербургских врачей. Лермонтов всё чаще смотрел на часы. Он понимал, что время уходит. Пушкин попросил открыть окно.
— Александр Сергеевич, вам нельзя.
— Мне много чего нельзя. Но я ведь не собираюсь прыгать с подоконника.
Окно приоткрыли. В комнату ворвался морозный воздух. Пушкин несколько раз глубоко вдохнул:
— Хорошо.
— Закрыть? — спросил Лермонтов.
— Нет. Пусть немного побудет, — он посмотрел на молодого поэта. — Вы, Михаил Юрьевич, всё ещё хромаете?
— Как видите.
— А я надеялся, что за эти дни вы исправились.
— Боюсь, это невозможно.
— Жаль. Я хотел бы увидеть вас на параде.
— Вы бы всё равно нашли к чему придраться.
— Несомненно. Вы слишком сутулитесь.
— А вы слишком много разговариваете для больного человека.
Пушкин тихо рассмеялся, но тут же поморщился от боли:
— Вот видите. Уже начинаете мне нравиться.
Он попросил подать ему шкатулку с письменного стола. Лермонтов принёс её.
— Откройте.
Внутри лежал изумрудный талисман в золотой оправе на тонкой цепочке.
— Это подарок одного старого знакомого, — продолжил Александр Сергеевич. — Он уверял, что талисман оберегает от всяческих несчастий. Я носил его довольно долго. А вот в день дуэли почему-то не надел. Даже не знаю почему. Возьмите.
Лермонтов не сразу понял:
— Зачем?
— Затем, что я хочу вам его подарить.
— Но это ваша вещь.
— Была моя. Теперь будет ваша.
— Александр Сергеевич, я не могу...
— Можете. И не спорьте. У меня сегодня нет сил на литературные диспуты.
Лермонтов взял медальон. Он был тёплым от руки Пушкина.
— Говорят, он отводит беду, — продолжил Александр Сергеевич. — Я не знаю, правда ли это. Но, пожалуй, пусть теперь попробует послужить вам.
— А вам?
Пушкин посмотрел на него:
— Мне, кажется, уже поздно менять привычки.
Лермонтов сжал медальон в ладони:
— Я буду его беречь.
— Вот и прекрасно, — Пушкин помолчал. — Только не становитесь суеверным как я. Это весьма неприятное занятие. Начнёте искать причины в каждой мелочи, перестанете замечать саму жизнь.
— Я постараюсь.
— И ещё... — он сделал паузу. — Не сердитесь на людей слишком долго. Это отнимает время. А его, как выяснилось, не так уж много.
Лермонтов не ответил. Пушкин посмотрел на него с привычной насмешкой. Потом ему стало тяжело дышать, и он на мгновение впал в забытье. Вскоре снова открыл глаза:
— Михаил Юрьевич... Вы еще здесь?..
— Я здесь.
— Вы... всё ещё здесь?
— Да.
— Упрямый вы человек.
— У вас есть чему поучиться.
Пушкин попытался улыбнуться. Он с трудом поднял руку и коснулся пальцев Лермонтова:
— Послушайте... Я хотел вам кое-что сказать.
— Говорите.
— Вы хороший поэт. Не позволяйте никому убедить вас в обратном.
Лермонтов отвернулся.
— И не пишите только о собственной печали, — добавил Пушкин. — В мире есть много других интересных вещей. Например, женщины. Иногда они бывают гораздо опаснее любых философских идей.
— Александр Сергеевич...
— Что?
— Спасибо вам.
Пушкин слегка нахмурился:
— За что?
— За то, что приняли меня.
В глазах Пушкина на мгновение появилась прежняя живость:
— Глупости. Вы сами пришли. Я вас не звал.
Пушкин вновь закрыл глаза. И в этот раз навсегда. Лермонтов стоял возле дивана, не выпуская из ладони изумрудный талисман


Рецензии