Пушкин - Лермонтов. Талисман. Глава II
Пятигорск встретил Лермонтова тёплым майским солнцем. Горы, хранившие на вершинах вечные снега, казались удивительно близкими. Воздух был прозрачен и свеж, наполнен ароматом молодой зелени и цветущих садов. Над городом медленно поднималось утро, и в его тишине слышалось нечто особенное — словно сама природа на мгновение затаила дыхание. Кавказ давно стал частью его жизни, судьбы и внутреннего мира. Здесь он находил то, чего так часто не хватало в столичной суете: простор, свободу и возможность хотя бы ненадолго остаться наедине с собой. Но в этот раз возвращение было иным.
За плечами оставались Петербург, неприятности, служебные хлопоты и очередная вынужденная ссылка. Впереди — несколько месяцев, которые могли бы стать обычным отдыхом среди знакомых лиц, разговоров, прогулок и встреч. Могли бы...
— Всё-таки здесь легче дышится, — произнёс он негромко.
Он ещё не знал, что именно здесь, среди этих спокойных гор, оборвётся его жизнь. Не знал, что последние месяцы, проведённые на Кавказе, останутся в памяти потомков не только стихами, но и историей одного рокового столкновения. А может, и знал, но это навсегда останется тайной. Пока же жизнь продолжалась.
В Пятигорске собиралось общество. Сюда приезжали военные, чиновники, молодые офицеры, дамы из известных семей. Встречались старые знакомые, устраивались вечера, прогулки и домашние приёмы. Лермонтов быстро оказался в центре этого небольшого мира. Его знали, его стихи читали, его остроумия опасались и одновременно им восхищались. Он умел быть блестящим собеседником, но мог одним замечанием испортить настроение человеку на весь вечер. В его характере удивительным образом соединялись наблюдательность, насмешливость и какая-то скрытая печаль.
Среди знакомых лиц был и Николай Соломонович Мартынов. Они знали друг друга давно — ещё со времён учёбы в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Когда-то их связывали общие воспоминания, молодость, военная среда и привычное товарищеское общение. Но годы изменили обоих. Мартынов уже не был тем юным воспитанником, каким его помнил Лермонтов. Он вышел в отставку в чине майора, увлекался кавказскими обычаями, носил черкеску и предпочитал появляться в обществе в необычном для светского круга облике. Его внешний вид неизменно привлекал внимание. И именно это внимание становилось поводом для насмешек Лермонтова. Поэт любил подмечать чужие особенности. Иногда его шутки были безобидными, иногда — удивительно меткими, а порой оставляли после себя неприятный осадок. Он мог забыть собственную колкость через несколько минут, тогда как человек, которому она предназначалась, помнил её годами. Мартынов не раз оказывался предметом подобных замечаний. Он терпел. По крайней мере, так казалось окружающим. Впрочем, никто из них тогда не мог предположить, что старое знакомство станет началом трагедии.
Июль приближался медленно, почти незаметно. Лето в Пятигорске было в самом разгаре. Дни стояли жаркие, вечера — приятные. Общество собиралось в домах, на музыкальные встречи. В одном из таких домов, принадлежавшем генеральше Верзилиной, и произошла то, после которого прежние отношения Лермонтова и Мартынова закончатся трагически. Но до этого вечера ещё оставалось время. Никто из присутствовавших не думал, что совсем скоро одна неосторожная фраза прозвучит громче, чем следовало, один человек почувствует себя публично униженным, а двое бывших товарищей окажутся перед выбором, у которого не будет счастливого исхода.
И всё же в те дни ничто не предвещало беды. Лермонтов продолжал жить так, словно впереди у него было ещё множество лет. Он встречался со знакомыми, бывал на вечерах, шутил, спорил. Иногда его настроение менялось совершенно неожиданно: весёлость уступала место задумчивости, а привычная насмешливая улыбка исчезала с лица. В нём жила какая-то неуловимая противоречивость. Он мог быть обаятельным и невыносимым, великодушным и язвительным, открытым и одновременно совершенно недоступным для окружающих. Особенно непросто складывались его отношения с женщинами. В обществе он держался свободно, охотно вступал в разговоры, умел привлечь внимание и нередко становился центром всеобщего интереса. Среди тех, с кем он общался в Пятигорске, была и Эмилия Александровна Верзилина — молодая женщина, пользовавшаяся вниманием многих поклонников.
Мартынов также бывал в доме Верзилиных. Каждый раз, когда они встречались, между ним и Лермонтовым словно возникало невидимое напряжение. Поэт не упускал случая отпустить замечание по поводу его черкески, манеры держаться или знаменитого кинжала. Мартынов всё чаще воспринимал эти шутки не как дружеское подтрунивание, а как намеренное желание выставить его смешным перед окружающими. Лермонтов не придавал своим словам такого значения; ему казалось, что старый товарищ просто слишком болезненно реагирует на обычные шутки. Но обида, которую долго скрывают, не исчезает сама собой. Она накапливается, становится тяжелее, превращается в молчаливое ожидание момента, когда терпение наконец закончится. И этот момент наступил.
13 июля 1841 года в доме генеральши Верзилиной собрались гости. Вечер обещал быть обычным: разговоры, музыка, непринуждённое веселье. Никто не мог предположить, что именно этот приём войдёт в историю как последний вечер, когда Лермонтов и Мартынов ещё могли разойтись миром. В гостиной звучал рояль. Лермонтов сидел на диване рядом с Эмилией Верзилиной. Он был в хорошем расположении духа, наблюдал за происходящим и время от времени обменивался с собеседницей замечаниями. В какой-то момент его взгляд остановился на Мартынове. Тот находился неподалёку, разговаривая с одной из дам. Черкеска, привычная осанка, кинжал на боку — всё в его облике словно напоминало Лермонтову о готовой шутке. Поэт наклонился к Эмилии и произнёс по-французски негромкую фразу о страшном горце с большим кинжалом. Он рассчитывал на улыбку. Но в этот момент музыка прекратилась. И слова, которые должны были остаться между двумя собеседниками, услышали окружающие. В гостиной раздался смех.
Мартынов тоже услышал. Он остался неподвижным, словно не сразу осознал, что фраза была обращена именно к нему. Затем медленно повернулся в сторону Лермонтова. Поэт, казалось, не заметил перемены в его лице. Он продолжал сидеть на диване, сохраняя привычное выражение лёгкой насмешки. Для него это был очередной вечер, очередная колкость, один из тех бесчисленных эпизодов светской жизни, которые завтра никто не вспомнит. Но Мартынов запомнил. Вечер продолжался, хотя прежняя непринуждённость была нарушена. Гости возвращались к разговорам, звучала музыка, однако между двумя мужчинами уже возникло нечто, что невозможно было устранить обычной любезностью.
Когда гости начали расходиться, Мартынов дождался удобного момента и подошёл к Лермонтову:
— Михаил Юрьевич, мне необходимо с вами поговорить.
Лермонтов поднял на него глаза:
— Слушаю вас, Николай Соломонович.
— Я прошу вас прекратить ваши насмешки. Вы слишком долго позволяете себе.
В голосе Мартынова слышалось плохо скрываемое раздражение. Лермонтов посмотрел на него с удивлением, которое постепенно сменилось привычной усмешкой:
— Помилуйте, Николай Соломонович! Неужели вы принимаете всё это так близко к сердцу?
— Я не намерен больше терпеть подобного отношения.
— Но что же я такого сделал?
— Вы прекрасно знаете.
Несколько секунд офицеры молчали. Мартынов ожидал, возможно, хотя бы простого признания своей неправоты. Ему хотелось услышать извинение, которое позволило бы закончить этот неприятный разговор и разойтись. Но Лермонтов не собирался придавать случившемуся серьёзного значения.
— Если вы обижены моими словами, — произнёс он, — то не вижу причины устраивать из этого целую сцену.
— Для вас это шутки. Но я не желаю больше быть предметом ваших развлечений.
Лермонтов пожал плечами:
— Что ж, Николай Соломонович, я не могу запретить вам обижаться. Но и смеяться мне, полагаю, никто запретить не вправе.
Мартынов сделал шаг вперёд:
— Вы хотите сказать, что не намерены изменить своего поведения?
— А что вы предлагаете? Давайте не будем тратить время на пустые разговоры. Если вы считаете себя оскорблённым, существует старый способ разрешения подобных недоразумений.
Он произнёс это почти небрежно. Но Мартынов воспринял слова как вызов. Разговор, который ещё мог закончиться примирением, перешёл черту. Вскоре Мартынов объявил о намерении вызвать Лермонтова на дуэль. Так закончился вечер, начавшийся с обыкновенной светской шутки. Главное уже произошло. Два человека, некогда знакомые по юнкерской школе, теперь должны были встретиться не за праздничным столом. Их следующая встреча должна была состояться у подножия горы Машук. А до неё оставалось всего два дня.
Утро 14 июля 1841 года в Пятигорске ничем не отличалось от многих других летних утр. Солнце медленно поднималось над горами, наполняя улицы золотистым светом. В садах щебетали птицы, из открытых окон доносились голоса, а на бульварах уже появлялись первые гуляющие. И только в нескольких домах знали, что между вчерашними собеседниками произошёл разрыв, который может закончиться кровью. Михаил Лермонтов не слишком беспокоился о о случившемся. Он не привык отступать перед чужим недовольством и считал, что всё произошедшее не заслуживает внимания. Но дуэль была уже не просто разговором. В те времена подобные столкновения подчинялись негласным правилам чести. Оскорбление требовало ответа, а отказ от поединка мог навсегда изменить положение человека в обществе. Репутация офицера, его достоинство — всё это порой оказывалось важнее здравого смысла. Мартынов принял решение. Теперь оставалось определить условия поединка. Весть о предстоящей дуэли постепенно становилась известна общим знакомым. Кто-то пытался убедить противников отказаться от своих намерений, кто-то надеялся, что вмешательство секундантов поможет уладить дело миром. Но время уходило. Лермонтов продолжал встречаться с людьми, разговаривал, шутил. Со стороны могло показаться, что он совершенно забыл о конфликте. Однако за этой внешней беспечностью скрывалась сложная натура человека, который слишком хорошо знал цену жизни и смерти. Он ведь не раз смотрел смерти в лицо. Кавказская служба, военные походы, опасные столкновения — всё это давно стало его частью. Но одно дело — опасность на поле боя, где решают обстоятельства, и совсем другое — дуэль, в которой человек сам назначает себе смертельную встречу. Возможно, Лермонтов всё ещё надеялся, что дело не дойдёт до выстрелов.
15 июля наступил день, который навсегда изменил историю русской литературы. Над Пятигорском стояла жара. Воздух над дорогами дрожал, горы казались неподвижными, а небо было ясным и безоблачным. К вечеру над вершинами быстро сгустились тучи. Воздух становился тяжёлым, душным, словно сама природа предчувствовала беду. Лермонтов стоял напротив Мартынова. Между ними было десять шагов. Ещё недавно они могли встретиться в гостиной, обменяться колкостями, поспорить или посмеяться. Теперь же каждый из них держал пистолет. Наступила тишина. Противники заняли свои места. Секунданты приготовились наблюдать за поединком. И вот наступил решающий момент. Лермонтов поднял пистолет. Прогремел выстрел. Поэт выстрелил вверх. Он не пожелал стрелять в человека, который стоял напротив него. На мгновение всё замерло. Казалось, что ещё можно остановиться, что ещё возможно прекратить это безумие, что Мартынов может опустить оружие. Но этого не произошло. Раздался второй выстрел. Поэт упал, словно подкошенный. Его тело рухнуло на землю, а пистолет выпал из руки.
— Мишель!
К нему бросились секунданты. Сначала никто не хотел верить в случившееся. Казалось, что он просто ранен, что сейчас откроет глаза, попытается подняться и, может быть, даже произнесёт очередную колкость. Но Лермонтов не двигался.
И в этот момент небо разразилось громом. Тучи нависли над самым Машуком. Ветер усилился, трава пригнулась к земле, и первые крупные капли дождя стали падать на листья деревьев. Через несколько минут начался настоящий ливень. Вода хлынула с горных склонов. Дождь бил по земле, по одежде, по неподвижному телу поэта. Гром перекатывался над ущельями, а молнии на короткие мгновения освещали окрестности. Нужно было доставить тело в Пятигорск. Но дороги размыло, спуски стали опасными, а шторм сделал передвижение по горной местности невозможным. Привезти арбу в такую погоду было нельзя. Люди оказались перед страшным выбором: оставить погибшего здесь или рисковать, пытаясь вывезти его по размытому склону. Попытки перевезти тело пришлось отложить. Поэт остался там, где оборвалась его жизнь. Под открытым небом, у подножия Машука. Над ним гремела гроза. Ливень не прекращался. Люди, ещё недавно окружавшие его, разъехались, оставляя за спиной место дуэли. Трудно представить, что чувствовали те, кому пришлось покинуть это место. Ещё утром он был жив, еще недавно разговаривал с людьми, строил планы, смотрел на горы. И пока Пятигорск засыпал, не зная всех подробностей случившегося, у подножия горы лежал человек, которому было суждено навсегда остаться в истории русской литературы. Ему было всего двадцать шесть лет.
В его бумагах остались недописанные строки, в его воображении — рождённые образы, которые он уже не выльет на бумагу. Горы молчали. Только дождь, который то ослабевал, то усиливался, справлял тризну по поэту. Ночь словно покрывалом нежно укрыла тело темнотой. А Столыпин-Монго тем же вечером нашёл в маленькой комнатке, на рабочем столе, среди бумаг, в закрытом томике Шекспира, изумрудный талисман в золотой оправе, который так никогда и не был надет и использован по своему прямому назначению. Он взял его себе.
Кулон находился все время с ним, вплоть до его смерти 10 октября 1858 года во Флоренции. Талисман переходил из поколения в поколения.
День 14 сентября 1911 года для Петра Аркадьевича Столыпина начался как и все предыдущие. С утра он был на ипподроме, на смотре потешных войск в присутствии Николая Второго. Потом вместе с императорской свитой отправился на торжественное мероприятие в Черниговское земство. После обеда поехал домой, отдохнуть перед вечерним походом в театр на праздничную оперу Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане» А. С. Пушкина. Кулон был оставлен в портфеле с документами. А в 23:30 в театре прозвучали два роковых выстрела. По воспоминаниям жены Ольги Борисовны, которая была рядом, в больнице, Столыпин до своей кончины впал в полузабытье, что-то говорил о талисмане. Потом на мгновение пришел в себя, взял супругу за руку и тихо произнес: «Неужели так мало?» после чего скончался. Дальнейшая судьба изумрудного талисмана неизвестна.
Свидетельство о публикации №126111007242