Тень графини

Она на «французском» могла изъясняться,
И на рояле играла сонет.
А общаясь с мужчиной, могла застесняться,
Краснея, твердила: «Прошу вас... нет, нет».
Ей виделись в снах офицеры и дали,
Любовь, что как в книгах, чиста и светла.
И строгие тётки ей в уши шептали,
Чтобы девичью честь берегла.

Он был некрасив и в годах, но с гербами,
Смотрел на неё, как на ценный предмет.
И робкое «да» прошептала губами,
Скрывая застенчивый взгляд из-под век.
Линкоры стоят, гавань скована льдом,
За мужа и титул ответ ей держать.
Провожали её арестанты молчком,
И некому было её поддержать.


Графиня в «конторе» на стуле сидит,
Сегодня её привели на допрос!
Минула в «семнадцатом» пули полёт,
Но жизнь дальнейшая ставит вопрос.
Пред дамой чекист, и со взглядом суровым,
Гимнастёрка, ремни, и наган в кобуре.
А у женщины этой и руки в оковах,
Разорвано платье, и ножка в чулке...

– Ну, что же, привет, «дорогуша»! – сказал,
Будто в доверие хочет войти. –
А ты помнишь господ, что Кронштадт прославлял?
Власть вы чернили, интриги плели!
«Сука! Будешь молчать!» – и кулаком стукнул о стол.
 – Сдавай поимённо всю знать!
Иль здесь похороним,  под каменный пол?
- Конвой! Уведите пытать!

Но женщина эта упрямо молчала,
И без страха глядела чекисту в глаза.
Ведь было допросов тех  только начало,
И в «буйстве» холодном настала весна!
Сломать её волю «контора» пыталась,
И в тёмную камеру бросили к ним...
Там ночь без конца над душой издевалась,
Надзиратель кричал: «Мамзель не щадим!»


И долго томилась она в той неволе,
И чашу страданий испила до дна.
С ней звери сплелись в этой дьявольской коме,
Будто в их души засел Сатана!
Седина не ко времени в волосы пала,
И смешались стыд с болью в одно!
Отпустили когда — на нарах очнулась,
В «твёрдой руке» заискрилось стекло...


И смолкли Шопен, акварели, романсы...
На камне холодном тело лежит.
И тот, кто выиграл вчера её в карты,
В муках предсмертных свой век завершит.

Она на балах кружила, блистала,
Графиня звалась, вздохнула, ушла…
Теперь в казематах где-то летала,
Требуя мщенья тенью душа!


А на дворе уже рыжая осень,
И кому-то мученье опять принимать.
«Следак» новую женщину спросит:
«Тебя, может, тоже,  мужчинам отдать?»

Она на балах кружила, блистала,
Графиня звалась, вздохнула, ушла…
Теперь в казематах, где-то летала,
Требуя мщенья тенью душа!


Рецензии