Фароба алмазной кометы
В этой диспетчерской, возле остывшего кипятильника,
слышно, как в гравии стынут кротовьи ходы
и дребезжит абажур от далекого бурильщика.
Жизнь, говоришь, удалась? Да уж, вышла вполне:
тридцать квадратов известки, квитанции, запах аниса,
да ледяная крупа на немытом двойном окне,
где застревает пернатый, случайный, картавый вестник.
Мы и не ждали вестей. Нам хватало гудка
маневрового тепловоза за насыпью в полчетвертого,
этого крупного, серого, вязкого сквозняка,
выдувающего из легких остатки тепла и гордого
прямостояния. Спичка ломается пополам.
Сера крошится в ладонь, оставляя ожог копеечный.
Если прищуриться - видно, как по углам
оседает пыльца незнакомой, высокой, нездешней речи,
только кому она тут, среди ватников и калош,
если и имя свое к четвергу забываешь напрочь,
и на пустом полустанке, куда ни шагнеш,
только гравий хрустит, да темнеет сырая пажить.
Фароба алмазной кометы, летящей сквозь тусклый натр
привокзальных буфетов, над крышами овощебазы,
вот что слепит окуляр, превращая убогий театр
наших размолвок в сухие, граненые, твердые фазы.
Мысли крупнеют к зиме, обретая углы и вес,
неповоротливость баржи, затертой в верховьях Камы.
Разум - не факел, а жесткий, прицельный надрез
на стекловидной роговице сонной рамы.
Сколько ни кутайся в байку, ни прячься в табачный чад,
этот отвесный, немыслимый блеск пробивает кровлю:
так под ногтями у слесаря вдруг заблестит гранат,
так немота оборачивается любовью
грубой, некстати пришедшей, лишенной простых примет,
не попадающей в такт ни одной из известных счислений.
Смотришь в зенит - и в гортани першит этот жесткий свет,
требующий от зрачка не слезы, а прямых преломлений,
чтобы увидеть, как в мерзлой колее у ворот
вмерзший в суглинок окурок становится центром мира,
и над покосившейся будкой безудержно, вразворот,
держит свой курс ледяная, слепящая вира.
Значит, и нам оставаться внутри светового пятна
не в оправдание прожитых всуе, скупых пятилеток,
а потому, что любая изнанка догадки темна,
если ее не прочертит косой, ослепительный слепок.
Дверь придержи, чтобы ветер не выстудил сени до дна.
Выйдем на щебень в накинутых наспех куртках.
Видишь: над водокачкой, где прежде висела луна
плоской жестяной мишенью в сорочьих шутках,
вызрел и лопнул тугой, многогранный бутон,
осыпав изморозью рельсы, поленницу, старую бочку.
И наступает такой оглушительный, чистый звон,
будто кто-то поставил в конце не простую точку,
а прорубил в потолке слуховое окно наверх,
прямо в гудящую, колкую, зрячую стужу.
И человек, выходящий на утренний первый снег,
вдруг понимает, что он не внутри, а снаружи
вывернут набело, вынесен за переплет,
туда, где дыханье само застывает кристаллом,
и ничего не болит, и никто никого не ждет,
и только свет громоздится внизу, за пустым перевалом.
Свидетельство о публикации №126111005123
Владимир Тула Сапожников 10.11.2026 15:44 Заявить о нарушении