ДекамеронЪ. День четвёртый. Новелла первая
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)
(Продолжение)
ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ.
НОВЕЛЛА ПЕРВАЯ
Краткое содержание новеллы:
Принц Салернский, убивает любовника дочери и посылает ей в золотом кубке его сердце; она, полив его отравленной водою, выпивает ее и умирает.
Примечания:
*Танкред Салернский – правитель Салерно, принц; (ударение в имени падает то на первый, то на второй слог).
*Деспотный — (авт. неол.); от «деспотичный».
*О первом сне. До середины XVII века (когда начали использовать повседневное искусственное освещение) ночной сон у западных европейцев, как правило, делился на две части, интервал между которыми, продолжавшийся час или чуть больше, проходил в тихом бодрствовании. Перспектива пробуждения в середине ночи была общеизвестной и не требовала разъяснения. «В полночь, когда вы пробуждаетесь от сна», — писал поэт эпохи Стюартов Джордж Уитер, а по мнению Джона Локка, «то, что все люди спят с перерывами», является обыденной стороной жизни. Продолжительность обеих фаз сна была приблизительно одинаковой, при этом какое то время после полуночи занимало бодрствование, а затем вновь наступал период отдыха.
* «В полыме» — (ударение на третьем слоге) устаревшая или поэтическая форма от «в пламени» (то есть «в огне», «в огненном свете»).
*Йдёт — идёт (авторская вольность).
*Приобыкать — привыкать, приучаться или обживаться с чем либо; усваивать навык, приобретать привычку.
*Род делла Скала (Scaligeri) — знатная семья, правившая Вероной в XIII–XIV веках. Например, Кангранде I делла Скала (1291–1329) — самый известный из них; именно при нём жил и творил Данте, который упоминал Кангранде в «Божественной комедии».
Уж солнце с неба все согнало тусклы звёзды,
А с влажной почвы тень ночную извело,
Как Филострато встал, вытягиваясь в позы,
Суставы чтоб размять, согнулся в колесо.
Велел подняться всем и тоже потянуться,
Умывшись у ручья, идти в прекрасный сад,
Там вволю погулять, к обеду чтоб вернуться,
Поесть перепелов, и в полдень лечь поспать.
Примерно отдохнув, пока палило солнце,
Дождавшись ветерка, расселись – где фонтан.
Король велел начать Фьямметте – свет в оконце,
Историю свою при всём вниманье хдам.
Не став упрямо ждать повторного заданья,
Та грациозно так с сарказмом начала:
— Сегодня наш король дал грустную задачу,
Рассказывать про скорбь на мокрые глаза.
Подумать только, нам, собравшимся смеяться,
Сегодня предстоит весь вечер унывать,
Кому-то слёзы лить, кому и притворяться,
Внимать чужим слезам и горько сострадать.
Быть может, сделал он так с целью поквитаться
За те лихие дни, что в смехе провели?
Как тут ужэ;э; не крути, придётся постараться
О том повествовать, что тронет нить души.
Уж не пристало мне менять его решение,
И я вам расскажу историю одну
О жалостном таком, несчастном приключении,
Достойном ваших слёз и стонов, по всему.
Жил некогда Танкред, властитель злой Салерно,*
Нежадный человек, но деспотный отец.*
В закате своих лет обагрил руки скверно
Кровинушкой родных влюблённых двух сердец.
Всего одна лишь дочь была за жизнь лихую,
Счастливей был бы он, коль не было её.
Он так её любил, как вещь свою какую,
Расстаться не хотел, вцепившись так в неё.
Годами перешла та брачный уже возраст,
Но замуж опекун её не выдавал.
Когда же, наконец, услышал чести возглас,
За герцога сынка ту нехотя отдал.
Она, пожив с ним год, вдовой к отцу вернулась,
Красавица была и телом и лицом.
И всё ещё свежа, в молодку обернулась,
Покорна и умна, и ласкова с отцом.
Терпя его любовь, испытывала спёртость,
От ревности его ей тягостно дышать.
И злилась на него за ту его упёртость,
С какою жениха не тщился выбирать.
Задумала она, не смея потревожить,
Украдкой завести любовника себе.
И стала наблюдать повадки всех пригожих,
Имевших при постах свободу кое-где.
И обращала взор на нравы и манеры,
Глядела на мужчин, как роза на шмеля.
Понравился один отцов слуга, умелый,
Заглядывался он на ту из-за угла.
Мужчина молодой по имени Гвискардо,
По крови низок он, но ростом был высок.
Манерностью, зато, всех выше был, гораздо,
И именно его взяла та в оборот.
Сама не зная как, но скоро воспылала
Душою всей к слуге, забыв про сан и честь,
И видеть каждый миг вблизи его желала,
То юноша сумел в глазах её прочесть.
Всем сердцем ей своим отдался безоглядно,
И мысли отвратил от прочего всего.
Принцессу полюбил, что было неотвратно,
И мысли все о ней лишь заняты его.
Негласно голубки любили так друг друга,
Принцесса ничего сильнее не ждала,
Как с милым уж сойтись в очерченном ей круге,
Чтоб где-то вдалеке от деспота – отца.
Надумала схитрить и юноше, условно,
Подать сигнал о том, где встретятся они.
В письме всё написав, что делать ему должно,
Вложила аккурат в колено, в тростники.
Гвискардо отдала те стебли мимолётно,
Сказав, чтоб вечерком, свил трубочки из них.
Которыми огонь раздует он свободно,
Подув в них на угли, чредой меняя их.
Гвискардо взял тростник, поняв, что он с секретом,
Отнёс скорей домой, где тщательно потряс.
И выпало письмо из трещины с приветом,
В котором путь и план расписан был в пролаз.
Детали уяснив, что надо ему делать,
Обрадовался он, уж как никто другой.
Стал собираться в путь решительно и смело,
Чтоб следовать в тайник согласно схеме той.
Близ крепости дворца, в горе была пещера,
Её копали те, кто раньше осаждал
Тот замок древний их – наёмные берберы;
Вели туда подкоп, с пещеры прямо в зал.
С отверстия в горе струился лучик света,
Отбрасывая тень на стены, как оскал.
В пещере полумрак – чистилище ли это?
Хранилище ль костей? Здесь дух веков стоял.
В пещеру можно ту по лестнице проникнуть,
Та круто, тайно шла из комнаты дворца.
Принцесса, зная дверь, посмела к ней приникнуть
(По случаю жила в той комнате она).
И запах вековой из скважины замочной
Услышала она; решила дверь открыть.
Та лестница давно забыта всеми прочно,
Уж сотни лет никто не пробовал ту вскрыть.
Сквозь давность тех веков, Амур один лишь помнил,
Кто раньше в эту дверь входил, любовь тая.
Он память обновил принцессе той влюблённой,
На дверь ей указав, мол, та теперь твоя.
Не выказав себя, усердно та пыталась
Замок тот отворить железкой без ключа.
На пятый только день тяжела дверь поддалась,
Открыв влюблённой путь до милого плеча.
Спустившись круто вниз, в пещере оказавшись,
Увидела она отверстие в горе.
Отправила сказать Гвискардо, описавши
На плане, где, оно, и сколько в ширине.
Чтоб влезть через него, верёвкой он запасся,
Наделав в ней узлов и завязав петлю.
Так мог бы он легко спускаться и взбираться,
Ступая на узлы, меняя высоту.
Одевшись поплотней – от терний защититься,
Ни слова не сказав, на следующую ночь,
Отправился к дыре, верёвкой зацепился
За дерево концом – осталось только смочь.
Другой конец её метнул на дно пещеры,
Спустился быстро вниз, стал даму поджидать.
На следующий день, сославшись на мигрени,
Услала своих слуг, сказав, что пойдёт спать.
И, запершись одна, засовы отворила,
Сошла тихонько вниз по лестнице крутой.
В пещере ждал жених, которого любила,
Взяв за руку его, сманила за собой.
Вернувшись вместе так, в её опочивальню,
Те с пользой провели остаток бела дня.
Любовью насладясь, юнец покинул спальню,
А дама, дверь закрыв, на улицу ушла.
Дождавшись темноты, Гвискардо по верёвке
Взобрался до дыры и вышел, как вошёл.
Узнав порочный путь, так много раз уловкой,
Влезал в пещеру он, забыв уже про сон.
Но подлая судьба, завидуя такому,
Веселье тех двоих ввела в печальный плач.
У Танкреда была привычка, по которой
Он к дочке заходил, позвать её на ланч.
Однажды он туда явился, как обычно,
Гисмонда, его дочь, была в своём саду.
Войдя к ней через дверь без мыслей, по привычке,
Ту в спальне не найдя, пристроился в углу.
Когда он заходил, его никто не видел,
Заняв скамейку он, решил ту обождать.
К кровати прислонясь, он полог к себе сдвинул,
Накрылся им, как вор – уснул, уставши ждать.
Гисмонда, на беду в тот день ждала Гвискардо,
Оставив своих слуг, вошла к себе в покой.
Отца не увидав, впустила внутрь парня,
Отправивших в кровать, те занялись игрой.
Пока шалили так, друг с другом забавлялись,
Случилось, принц Танкред, проснулся в аккурат.
Увидев, как они объятьям предавались,
Безмерно впал в печаль, и сгинуть уж был рад.
Хотел уж накричать, но всё же воздержался,
Решил пока молчать, себя не выдавать,
Чтоб к меньшему стыду вершить, что собирался,
А именно, суду виновников предать.
Любовники, пробыв, привычно, долго вместе,
Довольно порезвясь, с постели поднялись.
Гвискардо ушёл прочь, Гисмонда в блеске лести,
Довольная собой, к подругам подалась.
Хоть Танкред и старик, спустился задней стенкой,
Уйдя через окно и выступами вниз.
Не встреченный никем, заброшенной тропинкой,
Вернулся в свой покой и дома сразу скис.
На следующую ночь, о первом сне погожем,*
При выходе с дыры, был схвачен ловелас.
Отдал приказ отец – был мести ход положен,
Расправа впереди ждала его в свой час.
Доставили слугу два преданных лохмача,
Которым Танкред мог всецело доверять.
Когда увидел принц, сказал, едва не плача:
«Гвискардо, доброту не следует топтать.
Ты предал, знай, меня, нанёс мне оскорбленье,
Тот стыд, что учинил, мой род не заслужил.
Что видел я сим днём, –такое представленье,
Меня повергло в шок, ты что же натворил?»
Гвискардо ничего тирану не ответил,
Как только произнёс: «Любовь сильнее нас».
И Танкред приказал: «Заприте его в клетке,
И сторожите там, недолог его час».
На следующий день, как делал то обычно,
Отец вошёл в покой Гисмонды в нужный час.
Велел её позвать, и заперся привычно,
И со слезами стал дочурку поучать:
«Казалось, что я так, Гисмонда был уверен
В твоею чистоте и честности твоей,
Что никогда бы я такому не поверил,
Не видя прошлым днём, что было в спальне сей.
Не мог и думать я, что дочь моя –принцесса –
Могла, забыв про сан, отдаться босяку.
Что мало при дворе, кто мог быть интересен
С достойнейших особ, кого понять смогу?
И, коли уж дошла до этого бесчестья,
Пусть Бог бы дал тебе такого жениха,
Который шёл из нас, из нашего поместья,
Породистого чтоб, достойного тебя.
Но нет, избрала ты Гвискардо из прислуги,
Нижайшего из всех, кого могла избрать.
Ему возмездье я назначу по заслугам,
Но как с тобой мне быть, что стоит предпринять?
Гвискардо я поймал и он уж под арестом,
К нему я буду строг, ему несдобровать.
К стенаньям буду слеп и глух к его протестам,
Бог ведает, с тобой, как буду поступать?»
Влечёт меня любовь, которую питаю
К тебе я, как отец, – сильнее её нет.
С другой же стороны, я гневом изнываю,
За безрассудство то, и твой пустой балет.
Любовь желает чтоб, простил тебе грехи я,
А гнев мне говорит – построже накажи.
Но, прежде мне ответь, какая же стихия
Сподвигнула тебя, пожалуйста, скажи?»
Узнав, что пойман тот, и ждёт уж отмщенья,
Гисмонда ощутив и горе, и тоску,
Хотела зареветь и вымолить прощенья,
Но волю взяв в кулак, ответила отцу:
«Я, Танкред, не прошу, к тому ж, не отрекаюсь,
Поскольку это всё едва поможет мне.
К тому же, не хочу лить слёзы, преклоняясь,
Вымаливать твоей пощады в полыме.*
Зато я признаю, что сделала всё честно,
И честь моя чиста, ведь я его люблю.
И духом я сильна, и боль моя известна,
И за свою любовь любую казнь приму.
Любила и люблю Гвискардо я – то правда,
Пока ещё жива, хоть близок мой конец,
Любить буду его душою всей отрадно,
Считай, она и есть судьбы моей венец.
Тебе известно ведь, что сам ты весь из плоти,
Из плоти дочь родил, с рассудком или без.
Видать, дела твои на самом деле плохи,
Что чувства все твои, как камни на развес.
Хоть ты уже старик, но должен помнить юность,
Законы те её, влеченье и задор.
Пусть ты в походах был, и там обрёл ту грубость,
Но должен понимать, что это перебор.
Итак, я от тебя, рождённая в походе,
Почти что не жила, хотя не молода.
Быв замужем уже, познав влеченье плоти,
Давно тем не жила, без мужа и одна.
Не будучи давать отпор уж этой силе,
Решилась я на то, чтоб друга заиметь.
Потом влюбилась я и Господа просила
Оставить нам любовь или дать нам умереть.
Поистине, я так старалась всё устроить,
Чтоб грех мой никогда тебя не осрамил.
Ты видел всё и сам, и с этим не поспоришь,
Устраивала я свидания, где с ним.
И страждущий Амур, судьба ли благосклонна,
Открыли мне тот грот и показали путь,
Которым в тайне я, в желанье непреклонном,
Достигла целей тех, с которых не свернуть.
Я выбрала его конечно не случайно,
Как в случаях таких устраивают все.
Он всех превосходил манерно и ментально,
Вниманием своим и внешностью, вообще.
Ведь, именно за то меня ты упрекаешь,
Не за поступок мой, свершённый во грехе.
А что сошлась не с тем, кого ты почитаешь, –
С безродным простаком, кто гадок тем тебе.
При этом ты коришь не грех мой, а фортуны,
Она ведь помогла сойтись тем двум сердцам.
Она возносит чернь к вершинам зыбким дюны,
И вниз бросает тех, кто йдёт по головам.*
Из теста одного замешаны мы с вами,
Кому достался жар, тот спёкся до румян.
Кому не повезло, с печи достали рано, –
Остался не готов, и служит господам.
Мы созданы Творцом по общему лекалу,
И вышли к свету мы известным Им путём.
И были все равны по замыслу и плану,
Лишь добродетель нас по-разному развёл.
Кто больше получил, тот вышел благородным,
Кто ею обделён – тот низостных кровей.
Сословный тот закон в кругах считают модным,
Его искоренить – задача жизни всей.
Однако, кто правдив, и дарит добродетель,
Тот, истинно, и есть достойнейших кровей.
Ты, если б это внял, столь ревностный родитель,
То понял – твой слуга – один из тех людей.
Ты оглянись вокруг – тебя же окружают
Маститые лжецы, завистники одни.
Зато дворяне все, и то не забывают,
На цыпочках стоят, как преданные псы.
На счёт Гвискардо я тебе лишь доверялась,
Ведь ты его хвалил, и было ведь за что.
И, глядя так на вас, я сердцем восхвалялась,
Смотрелись гордо вы – воители, одно!
И скажешь ли теперь, что я не с тем связалась?
И, если скажешь: да, то значит мне солжёшь.
Назвал бы бедняком, то так бы и осталось,
Но, как не назови, на тех он не похож.
Пусть беден парень мой и крови низкородной,
Но в жилах молодых бурлит потоком честь.
Он чествовал меня, считая благородной,
При этом презирал напущенную лесть.
Нужда ведь ни с кого не взыщет благородства,
Мы знаем королей с пустующей казной.
А есть и пастухи с бесчисленным богатством,
Но эти ни за что не будут врозь с дудой.
Сомненье же своё, какое ты имеешь
На счёт меня о том, как лучше наказать,
Ты вовсе отгони, и поступай как смеешь,
Поскольку мне тебе, уж нечего сказать .
Надумаешь казнить иль поступить иначе,
Как в молодости ты чинить не приобык,*
Свирепствовать и бить, как делал это паче,
Жестокость на меня направь, как ты привык.
Не думай и не жди, что обращусь я с просьбой,
Как-будто пред тобой вину я признаю.
Не сделаешь со мной того же, что с Гвискардо,
То руки на себя сама я наложу.
Итак, ступай пролить невинные те слёзы,
Убей одним ударом его уж и меня.
Коль заслужили мы, не шли свои угрозы,
А сделай, как решил, – ты выслушал меня».
И принц познал его – величие то духа,
Которым наградил Всевышний его дочь.
Но не был убеждён, что та решится глупо
Исполнить те слова: покинуть мир тот прочь.
Уйдя так от неё, карать её раздумал,
За счёт другого он решил дочь наказать.
И без огласки той велел охране утром
Гвискардо придушить и органы изъять.
Доставили ему те вынутое сердце,
Принц в кубок золотой отправил вмиг его.
Слуге же приказал, накрыв тот полотенцем,
Доставить срочно ей, пока то горячо.
Велел ему сказать, ей кубок отдавая:
«Отец его послал, утешить тебя тем,
Что любишь больше ты, спокойствия не зная,
И тешила его, пожертвовав уж всем».
Гисмонда принесла корений ядовитых,
Которые пред тем на случай припасла.
Сварила с них настой рецептом уж забытым,
Предчувствуя беду, в покои принесла.
Когда пришёл слуга с подарком и речами,
С отверженным лицом взяла златой сосуд.
Увидела, открыв, и, с меткими словами,
Та сразу поняла, что сердце друга тут.
Поэтому, она, глаза подняв, сказала:
«Гробницы не найти достойнее его,
Сей кубок золотой – обитель делла Скала,*
Для сердца храбреца, убитого легко».
Сказав так, поднесла к устам своим засохшим
Тот кубок гробовой, целуя горячо.
Затем произнесла, уж голосом усопшим,
Надменные слова слуге тому в лицо:
«Во всём я и всегда до самой моей смерти,
А скоро я умру, – любила я отца.
Воздай ему за дар и слог разящий, меткий,
Что мне он преподнёс, заведомо казня».
И к кубку обратясь, который прижимала,
На сердце устремив свой взор, произнесла:
«Обитель моих грёз всех светлых и желанных,
За слабость ту мою себя я прокляла.
За то, что на тебя я плотскими очами
Глядела вожделея, как свечка на огонь,
Желая возгореть под жаркими лучами,
В объятиях твоих растаять будто сон.
Окончил ты свой путь, судьбою отведённый,
Достиг, чего желал, поскольку жить спешил.
Чтоб искренне любить, ты Господом рождённый,
Любовь мне подарил, а сам вперёд почил.
От личного врага ты получил гробницу,
Какую заслужил ты доблестью своей.
Осталось лишь привнесть твоей любимой слёзы,
И я пролью, скорбя, для почести твоей.
Отдав я их тебе, изволь не усомниться,
Устрою скоро так, что с помощью долей,
Моя душа с твоей легко соединится,
На небе вместе нам покоиться теплей.
И я убеждена, она всё здесь томится,
И смотрит на места, где пили мы нектар.
И ждёт мою, любя, которая гордится,
Обителью такой, какую Бог нам дал».
Сказав так, из неё ручьём пролились слёзы,
Как будто в голове источник был какой.
Без воплей показных, в склонённой к кубку позе,
Целуя сердце крат, зашлась, как дождь стеной.
Все девушки вокруг дивились тому чуду:
Принцесса, не ревя, пролила лужу слёз.
Скорбя о горе той, те плакали по кругу,
Стараясь утешать, платками тёрли нос.
Наплакавшись, она, протёрла влажны очи,
И к сердцу обратясь, сказала ему так:
«О сердце ты моё, уж нету моей мочи,
Все слёзы отдала, полив тебя итак.
И больше ничего мне в жизни не осталось,
Как душеньке моей явиться уж к твоей».
Сказав эти слова, с кувшина в кубок стала
Отраву выливать, замешанную ей.
И сердце оросив, к губам подносит кубок
И пьёт его до на, до капли осушив.
Ложится на постель, взяв в руки сердце друга,
И жмёт к своей груди, дыханье отпустив.
Узнав, что за вода была в её кувшине,
Служанки понеслись докладывать отцу.
Ни слова не сказав, лежала та в унынье,
Ждя смертного конца, отдав себя Ему.
Отец уж ждал того, немедленно спустился,
Войдя в покои той, стал нежно утешать.
Но поздно слишком он за дочку заступился,
Недолго ей теперь – та стала угасать.
И плакать начал он, и жалобно молиться;
Отвергла дочь его, предсмертно упрекнув.
«Довольно слёзы лить и поздно уж клониться,
Мне вопли не нужны, — сказала, не моргнув.
— Но коль в тебе ещё осталась капля чести,
Дозволь последний дар, который я приму.
Открыто положи меня с Гвискардо вместе,
Утешишь тем меня, и честь отдашь ему».
Но Танкред не сумел ответить ей на это,
Дыхание его связала вмиг тоска.
Не мог произнести дитю родному слово,
Не ждала от него ответа и она.
И чувствуя конец, прижала сердце к боку,
И, испуская дух, промолвила ему:
«Кончаюсь я, отец, и оставайся с богом»;
И тихо так ушла к Гвискардо своему.
Таков, увы, конец любви сердец, несчастных;
Которых Танкред всё ж почётно схоронил,
Раскаявшись в делах, жестоких и ужасных,
В одной гробнице их прилюдно положил.
(Продолжение следует)
Свидетельство о публикации №126111005093