Медовый скальпель в руках черной тени
на сосновой лапе, где смоляной волдырь набухает впрок.
Принимающий на веру слепоту как последний балласт
различает во мгле не зрачок, но сухой щелчок:
это входит садовник с повадкой ночного вора,
достает из прорехи тулупа медовый скальпель
тягучий, янтарный клинок лугового сбора,
от которого пахнет донником, гарью, фальшью
и раздавленной пчелкой в подкладке суровых варежек.
Он ложится в ладонь, не имеющую кости,
в черную тень от печной трубы на развилке пастбищ.
«Не вертись, - говорит темнота, - я пришла спасти
твой избыточный хрящ от привычки врастать в уключину,
от сиротского кашля в промерзшую водокачку».
И ведет острием по живому, по заскорузлому,
оставляя на шраме липучую сладкую пачку
золотистой пыльцы вместо капли соленой сукровицы.
Так прививают дичок к выморочному саду:
через лакомство - вглубь, где сплелись корешки и луковицы,
приучая гортань благодарно глотать досаду.
Утром выйдешь на крыльцо - ни следа, ни саней у плетня,
только в горле першит от густого гречишного клея,
да ворона на жерди сидит, тяжело креня
деревянный забор, и глядит на тебя, трезвея
от вчерашней поживы. Попробуешь крикнуть: «Кто там?»
а из легких выходит улей, гудящий басом,
тяжеловесный, пропитанный воском и зимним потом,
неразделимый с твоим укороченным часом.
Значит, операция удалась: удалили страх
оказаться никем в перелеске, где снег по пояс,
заменив его вязкой тяжестью на губах,
чтобы каждое слово тянулось, как длинный поезд
с лесосеки на юг, груженный сырой сосной.
Черный хирург не берет ни гроша за шов,
он уходит по насту, шурша лебедой сухой,
оставляя тебя внутри собственных берегов
запечатанным, целым, пригодным к долгой зиме,
где молчание слаще любой уцелевшей речи,
а над кровлей дымок изгибается в полутьме,
точно бинт, соскользнувший с твоих заживших предплечий.
Впрочем, к оттепели выясняется главный подвох:
то, что резали наживо вкрадчивой патокой в полночь,
начинает бродить, превращая обычный вдох
в брагу такой крепости, что не придет на помощь
даже трезвый рассудок с его ледяным ковшом.
Ты стоишь у колодца, сжимая бадью локтями,
и глядишь, как внизу, над разбухшим еловым дном,
проступает не ведро с ключевыми слоями,
а вчерашняя тень, потерявшая свой инструмент.
Она смотрит снизу вверх, щурясь от первой капели,
беззащитная, плоская, выцветшая в один момент,
и просит вернуть ей липкое жало из твоей колыбели
из-под ребер, где мед переплавился в чистый спирт,
в раскаленную оптику зрячего одиночества.
Но разрез уже сросся. И ветер полощет настил
опустевшей веранды, не спрашивая имени-отчества
у того, кто,хлебнув через край этой пряной беды,
сам становится резчиком света из талой воды.
Свидетельство о публикации №126111004266