Когда ломают рельсы сердца

И с треском расходится костыль в промёрзшей шпале,
поскольку чугунный полдень не терпит лишней длины.
Когда ломают рельсы сердца - в начале
слышен не грохот сходящего с насыпи, со стороны,
товарняка, гружённого прелой щепой и щебнем,
а сухой щелчок остывающей на ветру скобы.
Мы приучены верить расписаниям, чей молебен
состоит из прибытий в сумерки и гудков трубы,
но движенье кончается там, где стальная нить
вдруг теряет способность прямолинейно длить
нашу общую тяжесть. Выходишь наверх, на гравий,
ощущая подошвой щемящий уклон земли,
где в кювете кустарник торчит, безобразно кудрявый,
и грачи раздирают пашню в сырой дали.
Остановка в поле точнее любого дома:
никуда не ехать - единственный трезвый жест
после гулкой, почти осязаемой лбом истомы
ожиданья разъезда и смены пустых «невест»
в привокзальных буфетах. Свобода всегда угловата,
как обрубок двутавра, торчащий из лебеды;
и глядишь, как закат поливает суриком скаты,
не ища ни путей обходных, ни чужой беды.


Рассудок, воспитанный в строгой любви к маршруту,
сперва озирается, ищет флажок, семафор, рычаг,
но в безлюдной низине, открытой насквозь чему-то
безымянному, ветер свистит в продувных ушах.
Благодарствуй, поломка: пока громыхали стыки,
мы считали мельканье столбов за высокий смысл,
прикипая щекой к занавеске, где свет двуликий
фонаря станционного каплею вниз повис.
А теперь - тишина. Ни диспетчера, ни кондуктора.
Только жёсткий репейник цепляется за сукно.
Откажись от инерции, выйди из-под редуктора
этой вечной тяги туда, где темным-темно.
Размышление требует схода с накатанных колей,
остановки котлов, остывания шатуна.
То, что звалось в дороге судьбою и крупной долей,
лишь боязнь оглянуться, пока не видна стена.
Человек начинается с паузы, с тупика,
с невозможности дальше катиться за счётом вёрст,
когда в горле першит от холодного сквозняка
и над вывернутым полотном проступает горсть
неприкаянных, колких, ничьих, первозданных звёзд.


Остаётся стоять посреди развороченной глины,
разжимать пятерню, отпуская латунный поручень.
Паровозная гарь оседает на куст калины,
и состав за спиной, наконец, до конца обесточен.
Не чини эту ветку. Пускай зарастает мятликом,
подорожником, конским щавелём, глухой крапивой.
Тот, кто строил дорогу, считал нас простым маятником
между пунктом отбытия и суетой торопливой.
Но когда под грудиной срывает резьбу и гайки
и расходятся в стороны бывшие направляющие,
понимаешь: не нужно ни стрелочника, ни шайки
ремонтёров, вбивающих клинья в дела пропащие.
Сделай шаг поперёк - по целинной, немятой траве,
где никто не прокладывал насыпь и не чертил
проектировок. Дыши этим воздухом в синеве,
тяжелея от зрячих, внезапно вернувшихся сил.
Ибо сердце, лишенное рельсов, впервые бьётся
не по графику тяги, не в такт поршневой возне
а само по себе: как вода на морозе рвётся
из чугунной трубы, выбирая цвести вовне.


Рецензии