Петровна

Перекрыли у нас родник (рядом с домом).
На 2-3 дня, как обычно.
Делать нечего, взял канистру и пошёл на другой, за несколько кварталов.
Иду не спеша привычной дорогой, прохожу мимо одного знакомого дома...
Старенький такой, на два подъезда з-х этажный домишко... И наблюдаю такую картину.
Рядом с подъездом, впритык к стене, маленькая лавка, табурет и небольшой трясущийся столик, и за ним восседают три бабульки.
Майское солнышко пригрело, и они выбрались на свежий воздух.
И эти самые бабулечки-красотулечки ну просто по-гусарски режутся в карты.
Шум, ругань, словечки всякие интересные, карты щёлкают.
Постоял, полюбовался и дальше пошёл.
Набрал воды, иду обратно. Опять постоял, посмотрел.
Больше всех шумела та, которая сидела в центре. Я её мысленно прозвал генералом.
— Ты чё, дура, куда дамой-те ходишь? Мать-мать-мать....
Слепая ли чё? Мать-мать-мать....
Глаза-те разуй! Мать-мать-мать....
— Сама дура. Ори поменьше, люди смотрят.
Ну и всё в таком духе.
— Ну вы, девчонки, даёте, говорю.
Они посмеялись, а я дальше пошёл.
На следующий день снова взял канистру и отправился за водой.
Иду, смотрю — та же картина, шум, карты, мать-мать-мать....
— Привет, говорю, девчонки!
— О, привет, привет, говорит "Генерал". За водой ли-чё?
— Ага.
— А мне принесёшь?
— С удовольствием, говорю. Канистру давайте.
— Петровна, не борзей. Чё ты придумала-то? Это бабульки ей.
Петровна рукой на них махнула и говорит мне,
— На третий этаж поднимись, в шышнацатую, дверь открыта, канистра на кухне, на столе. Как тебя звать-то?
— Александр.
— Всё, Санёк, давай.
Поднялся на третий, зашёл, взял канистру, спускаюсь и слышу: — Ты чё делашь-то, Петровна? А если он стащит чё-нить?
— Да пусть тащит, тебе-то чё? Чё ты трясёшься?
В-общем, принёс воды, поднялся в квартиру, поставил на стол, спустился, присел с ними.
Поговорили, пошутили, посмеялись. И так мне понравились эти бабулечки.
Петровна говорит, — Подруги-то меня ругают, думают ты вор. А я сразу разглядела, хороший ты человек, Санёк.
— Да ладно тебе, Петровна.
— Хороший, хороший, мне лучше знать. Рюмочку дерябнешь?
— Ого! С удовольствием!
Как по-волшебству появились бутылочка и тарелка с грибами.
— Так вот, говорю, почему вы такие весёлые.
— А чё нам плакать-то, молодым да свободным? А, Санёк? Чё, говорю, нам плакать-то?
Плеснула она мне рюмочку. И так хорошо мне эта рюмочка зашла, ей-Богу. И так весело стало, хоть пляши!
— Ой, молодец Санёк! Ещё?
— Нет, Петровна, спасибо. Одна в самый раз, для хорошего настроения. Дальше будет во вред. Звиняй уж.
— А сыграть с нами?
— Не-не....
— Петровна, чё ты пристала к человеку? Отвяжись от парня!
— Молчи сиди. Завидуешь, ли-чё?
— Ага, очень!
— Но-но! Ты моего кавалера не трожь! Своего заведи!
Посидел ещё немного, обнял всех на прощание и пошёл.
На следующий день родник наш снова заработал, и к бабулечкам я долго не ходил.
Как они, думаю, там поживают? Надо бы проведать.
Был конец августа, когда наш родник опять отключили.
Взял канистру и....
Иду знакомой дорогой, вспоминаю наше весёлое знакомство и улыбаюсь.
Подхожу к дому, смотрю — на лавочке Петровна. Одна.
— Петровна, здравствуй!
— Ой, Санёк, ты ли-чё?
— Я. А где остальные девчонки? Где подружки твои?
И тут Петровна заплакала.
— Нет, говорит, больше подружек моих. Сначала одной не стало, через неделю другой. Вот так, Сань. Одна я теперь. И поругаться-то мне не с кем.
Я опешил.
— Когда, спрашиваю?
— Да уж сорок дней недавно было. Рюмочку дерябнешь, за подружек моих дорогих?
— Наливай.
Дерябнул, и так горька была мне эта рюмка....
— Ты заходи ко мне, Санёк, ладно? Одна ведь я теперь, совсем одна....
— Хорошо, Петровна.
И стал я заходить к ней. То в магазин сбегаю, за продуктами, то мусор вынесу.
Или отремонтирую чё-нить, по мелочи.
Ноги у неё стали болеть, ходить ей было тяжело.
Детки у неё, как она рассказала, где-то в Москве. Приезжают очень редко.
— А чё, говорит, им тут делать? Ладно, хоть звонят, да денежки высылают. Иногда прошу соседей помочь чё-нить, да они тоже все старики.




Продолжение следует....