Мастер Кирилл. 6 часть. Мастер Фёдор
В мастерской среди немолодых иконников был один не похожий на остальных. Мастер Фёдор был молод — лет двадцати. Он был высокий, выше всех в мастерской, но держался прямо. Волосы вьющиеся, русые, густые, непослушными кольцами падали на лоб, и он вечно сдвигал их назад мокрой от краски рукой. Лицо простое: широкие скулы, крупный нос, серо-голубые глаза, внимательные и чуть прищуренные. Не красавец. Но когда он улыбался — широко, по-детски открыто, — лицо его становилось светлым, и от этой улыбки у людей теплело внутри.
Он был добрый, не напоказ, а просто. Говорил тихо, но его слушали. Молчал, но с ним не было скучно. В нём была тишина, которая не давила, а успокаивала. И он видел людей. Смотрел на человека и видел его.
В нём было что-то мальчишеское: мог напевать под нос, забывшись за работой, а мог рассмеяться невпопад — громко, заливисто, некрасиво, и в этом смехе было столько радости, что и другие начинали смеяться.
Он пришёл в мастерскую год назад. Пришёл не по знакомству, не по родству, просто пришёл и показал, что умеет. Мастера, а их было четверо, все старше его, все с опытом, сначала отнеслись с недоверием: молодой, неизвестный, откуда такой? Но когда Фёдор взял кисть и положил первый мазок, они замолчали. А потом переглянулись. И взяли его к себе.
Он всё схватывал на лету. Ему показывали один раз и он запоминал. Два раза и он уже делал сам. А иногда и одного раза было мало: он делал лучше, чем показывали. Мастера удивлялись: откуда в этом парне столько чутья? Откуда он знает, какой цвет положить рядом с каким, чтобы образ задышал? Откуда он чувствует, где надо нажать сильнее, а где легче, чтобы лицо на доске стало живым?
Его работы шли на удивление лучше, чем у самих мастеров. Но они не завидовали. Они радовались. Потому что мастерская — это не только каждый сам за себя. Это сообща. Они работали вместе, продавали свой товар в лавке при мастерской, и чем лучше шли дела у одного, тем лучше было всем. А Фёдор был нужным человеком. С ним мастерская поднялась.
Однажды Фёдор работал над образом Богородицы. Кирилл стоял рядом, как всегда, и смотрел. Фёдор потянулся за инструментом — маленькой деревянной лопаточкой, которой растирал краску, и не нашёл её. Она лежала чуть в стороне, за горшочком.
А Кирилл уже держал её в руке. Он не знал, зачем мастеру эта лопаточка. Он просто видел, что она понадобится. И взял её. И протянул.
Фёдор остановился. Посмотрел на протянутую лопаточку. Потом посмотрел на мальчишку. И улыбнулся — широко, тепло.
— Садись рядом, — сказал он. — Учить буду. Нечего время зря терять.
Иван стоял в дверях горницы. Он пришёл за сыном — уже темнело, пора было домой. Когда услышал эти слова, то сразу улыбнулся.
Не сказал ничего, не подошёл, не прервал. Просто стоял и смотрел, как его сын — мальчишка, которому должно было исполнится всего 6 лет, ещё недавно собирал щепу и путался под ногами, садится рядом с молодым мастером.
Как Фёдор кладёт ему в руку кисть. Как Кирилл держит её неумело, но бережно, будто это не кисть, а что-то живое.
Иван уже понял: его сын рад. По-настоящему рад. Так, как не радовался ни щепе, ни дровам, ни даже отцовскому отвесу. Он нашёл своё. И Иван, который всю жизнь клал камень, чтобы кормить семью, впервые подумал: «Может, и не зря. Может, и из него выйдет толк. В жизни всё пригодится!»
Он постоял ещё немного. Потом тихо вышел, прикрыл дверь и пошёл домой один. А Кирилл остался. Сидел рядом с Фёдором. Держал кисть. И учился.
Кирилл приходил домой счастливый.
Он влетал в избу — запыхавшийся, с горящими глазами, — и сразу начинал рассказывать. Про дядю Фёдора. Про то, как тот разводит краски. Про то, как растирает порошок — долго, упорно, пока не получится гладкая, живая масса. Про то, как кладёт первый мазок — не спеша, проверяя, как краска ложится на левкас. Про то, как образ на доске оживает. Как работают другие мастера! И все относились к нему хорошо! А дядя Илья старается всегда напоить его молоком! У них в семье была корова.
Он рассказывал всем: Прасковье, Фёдору, Софье, Акулине. Он говорил быстро, перебивая сам себя, размахивая руками, и глаза у него горели так, что даже Прасковья — суровая, нежалостливая Прасковья — не перебивала его. Она слушала. И молчала. А потом говорила:
— Ладно, ладно. Ешь давай.
Но София слушала по-другому.
Она слушала внимательно. Не так, как слушают болтовню младшего брата, а так, как слушают что-то важное. Она смотрела на его руки — маленькие, ещё неумелые, но уже бережные, — и думала: «А как это — краски? Как это — образ? Как это — лицо, которое рождается на доске?»
Она никогда не видела ничего подобного. В церкви она бывала. стояла под сводом, смотрела на иконы, на тёмные лики, на глаза, которые смотрели отовсюду. Но как они рождаются? Кто их пишет? Как из доски и красок получается чудо?
И однажды она сказала:
— Кирилл. А можно… мне с тобой?
Он удивился:
— Куда?
— К иконникам. Посмотреть. Как мастера работают!
Вечером пришёл Иван. София дождалась, когда он поест, когда сядет у печи, когда усталость хоть немного отпустит его лицо. И тогда подошла тихонько. Не так, как Акулина — с разбегу, с шуткой, с объятиями. А тихо, как она всё делала: подошла, встала рядом и сказала:
— Батюшка. Можно мне с Кириллом к иконникам? Посмотреть.
Иван с удивлением посмотрел на дочь.
Он привык, что София — работящая, тихая, послушная. Она не просила ничего для себя. Никогда. Она вставала до петухов, работала до темноты, не перечила, не жаловалась. И вдруг — «к иконникам». Посмотреть.
Он смотрел на неё долго. На её лицо — красивое, румяное, с бровями как нарисованными. На её руки — натруженные, но ладные. На её глаза — светлые, ясные, в которых было что-то, чего он раньше не замечал. Любопытство. Живое, настоящее, не детское.
Иван молчал. Потом сказал:
— Что ж. Пойдём. Пусть полюбуется.
На следующий день Иван взял и Софию.
Она шла рядом с отцом и Кириллом, и сердце у неё билось чаще, чем обычно. Она не знала, что увидит. Не знала, как это — быть в мастерской. Не знала, можно ли ей туда, где работают мужики, где пишут образа, где всё — тайна и труд.
Но она хотела увидеть.
Когда они вошли, Фёдор поднял голову. Посмотрел на Ивана. Потом — на Софию. И замер.
Он раньше никогда не видел дочь Ивана. Он знал, что у его друга и наставника есть дети — тот говорил о них, — но саму Софию не видел ни разу. А теперь она стояла перед ним — высокая, ладная, румяная, с косой тяжёлой, с бровями как нарисованными, с глазами светлыми и ясными. И Фёдор, который никогда не отличался красотой и не привык, что на него смотрят, вдруг почувствовал, что не может отвести глаз.
— Дочь? — спросил он, наконец.
— Дочь, — сказал Иван. — София. Пришла посмотреть.
Фёдор кивнул. Не сказал ни «да», ни «нет». Просто кивнул и вернулся к работе. Но руки у него дрогнули. Самую малость. Он взял кисть, обмакнул в краску, поднёс к доске и не смог положить мазок. Отложил кисть. Взял снова.
А София осталась. Стояла у двери, не двигаясь, не дыша. Смотрела, как Фёдор растирает краски. Как разводит их. Как берёт кисть. Как кладёт первый мазок.
И в её глазах — светлых, ясных, красивых загоралось что-то. То же, что у Кирилла. То же, что у других мастеров. Что-то, что не имело названия, но что было сильнее щепы, дров и каши.
А Фёдор в это время снова и снова макал кисть в краску — и снова и снова откладывал её. Работа не шла. Впервые за год — не шла. Потому что перед ним стояла девушка, которую он никогда раньше не видел, но которую, казалось, знал всю жизнь.
Свидетельство о публикации №126110906005