Департамент несостоявшихся отъездов

----------
ДЕПАРТАМЕНТ НЕСОСТОЯВШИХСЯ ОТЪЕЗДОВ

Дело № 104. ЗОЙКИНА КВАРТИРА

Философская интеллектуально-сатирическая поэма в семи актах по мотивам пьесы М. А. Булгакова

---

I. Прошение о перемене географии

В Департамент несбывшихся дорог
пришла квартира с улицы Садовой.
Шесть комнат. Зеркала. Рояль.
И запах жизни, прожитой не снова.

— Фамилия?
— Пельц.
— Ваша?
— Нет.
Хозяйки — Зои Денисовны.
— А ваша?
— У квартир имён
не спрашивают. Нам дают названья
по тем, кто временно решил,
что мы — его приобретенье.

Чиновник развернул чертёж,
проверил стены, окна, двери.

— Чего хотите?

— Чтобы дверь
из зала вела прямо в Париж.

— По плану — в переднюю.

— Лишь днём.

— А ночью?

— Ночью у меня
другая география.

Чиновник снял очки.

— Как это?

— Здесь днём работают иглой,
кроят, смётывают, примеряют.
А ночью шёлк, вино и фокстрот
другую жизнь изображают.

— И кто затеял этот опыт?

— Хозяйка. Зоя. Ей нужны
средства на выезд за границу
и для спасенья князя.

— Князя?

— Без прежней власти и страны.
Он здесь играет на рояле,
чтоб накопить на жизнь иную,
которой оба не видали.

— И сколько у вас направлений?

— У Зои — Франция. Париж.
У князя — тихое забвенье.
У Аллы — жених и новая жизнь.
У Херувима — тёплый Шанхай.
У Аметистова — дорога
туда, где не зададут вопросов.

— А дверь одна?

— Всего одна.

— И каждый думает, что выйдет?

— Да.

— А кто заплатит за проход?

— Вот это мы и будем видеть.

Секретарь заполнил бланк,
на строке даты задержался:

ПРОШЕНИЕ О ПЕРЕМЕНЕ СУДЬБЫ
ПРИ СОХРАНЕНИИ ПРЕЖНЕГО АДРЕСА.

— Есть основания для отказа?

— Пока не знаю, — он сказал.
— Но если все хотят уехать,
зачем никто не разобрал,
кому и что здесь принадлежит,
кто чем рискует и зачем?

Квартира тихо усмехнулась:

— Вы опоздали с этим.

— Чем?

— Вопросом.

Занавес.

---

II. Экспертиза двойного назначения

Сначала вызвали Мандат.
Он был увесист и печатен,
носил казённый аромат
и был своей печатью занят.

— На что вас выдали?

— На шитьё.

— А ночью что здесь происходит?

— Я разрешаю мастерскую.
За ночь мне платы не положено.

— Но здесь совсем иные гости.

— Так спрашивайте не с меня.
Я удостоверяю шитьё,
а не намеренья портного.

Вызвали Швейную Машину.

Она взошла на стол, как трон.
Стучала лапка по материи,
игла вонзалась в тонкий лён.

— Вы шьёте платье?

— Каждый вечер.

— А ночью?

— Нитки и игла.
Кому достанется одежда,
не мне решать: я лишь шила.

— Но платья могут служить обману!

— И свадьбе. И похоронам.
Одна и та же ровная строчка
не знает, кто стоит под венцом.

Потом явился Гардероб,
с тяжёлым запахом нафталина.

— Вы видели гостей?

— Ещё бы!
Хранил их шубы, мех и спины.

— Что вам известно об их жизни?

— Днём раздеваются, чтоб сшить
себе красивое обличье.
А ночью — чтобы позабыть,
кто под одеждою остался.

— Велика ли между ними разница?

— Для шубы — ровно никакой.
Для человека — иногда
последняя из всех возможных.

Вошёл Аллилуя. Председатель.
Пиджак. Значок. Лицо — приказ.

— Вы охраняли здесь порядок?

— Я охранял его не раз!

— А деньги брали?

— За содействие.

— Кому?

— Порядку, господа.

— А если порядок был нарушен?

— Значит, плата мала была.

Секретарь поднял расписку.

— В каком качестве вы брали?

— Как председатель домкома.

— А теперь?

— Я здесь как гражданин.

— И что вы знаете?

— Ни слова.

— Но вы подписывали сами!

— Подпись — это не признанье.
Я проверял сохранность дома,
а не устройство мирозданья!

Квартира встала.

— Разрешите.

Я — мастерская до шести.
По вечерам — иное место.
Но не меня же вам судить
за каждый шаг, за каждый жест!

Для Зои я — последняя надежда,
для князя — музыка и кров,
для Гуся — встреча с прежней страстью,
для Аллы — заработок и побег.

Для Херувима — касса.
Для Аллилуйи — кошелёк.
Аметистову я — пристань,
где на час задержится бег.

— Но вы ведь та же самая квартира!

— Конечно. Стены не менялись.
Менялись люди, их желания,
их поступки, договоры, связи.

Чиновник медленно записал:

ОДНА И ТА ЖЕ КОМНАТА
НЕ ДЕЛАЕТ ОДИНАКОВЫМИ
ВСЁ, ЧТО В НЕЙ ПРОИСХОДИТ.

Аллилуя кивнул с усердием:

— Вот это правильно! Учесть!

— А вам зачем?

— Для протокола.

— Какого?

— Который будет есть...

Он осёкся.

Платок достал.

И спрятал руку под пиджак.

---

III. Допрос человека, оставшегося в прошлом

Вошёл Обольянинов. Князь.
С осанкой века, пережитой краской,
в манжетах, знавших лучший свет,
и с очень утомлённым взглядом.

— Кто вы по должности?

— Был князь.

— А ныне?

— Ныне это лишнее.

— Чем занимаетесь?

— Играю.

— Стало быть, пианист?

— Нет.

— Почему?

— Я князь, которому приходится
играть за плату на рояле.
Вы называете занятье.
Я называю, что со мной сделали.

— Зачем же соглашаетесь?

— Чтобы деньги получить.

— А деньги?

— На дорогу.

— Куда?

— В Париж.

— Зачем?

— Чтоб жить.

— А здесь не живёте?

— Живу.

Он тронул пальцами манжет.

— Но каждое моё движенье
напоминает мне о том,
чего давно уже не стало.

Чиновник положил перо.

— А что осталось?

Князь взглянул на руки.

— Руки.
Они ещё умеют играть.

Вызвали Морфий.

Он вошёл почти неслышно,
в халате цвета лунной пыли.

— Чем вы заняты?

— Облегченьем.

— Чего?

— Того, что нестерпимо.

— А результат?

— На время тише.

— А завтра?

— Завтра — новый счёт.

Князь побледнел.

Зоя вскочила:

— Хватит!
Я увезу его отсюда!
Он будет жить, он заживёт!

— Где?

— В Париже.

— Почему там?

— Там всё устроится иначе!

— Что именно?

— Я не знаю!

И в этом «не знаю»
впервые не было обмана.

Она схватила князя за руку.

— Павлушка, мы уедем.
Слышите? Мы уедем!

Он сжал её пальцы.

— Зоя Денисовна...
А если окажется,
что дело не в Москве?

Она не ответила.

У рояля дрогнула струна.

Он сел и взял аккорд —
неточный, горький, ускользающий,
как адрес с выцветшей открытки,
по которому никто не ждёт.

— Вот, — тихо произнёс он.
— Это всё ещё моё.

— Что?

— Музыка.

— А прежде?

Он опустил руки.

— Прежде я думал,
что она принадлежит
тому, кто её слушает.

Чиновник хотел спросить
о сроках, возрасте, здоровье.

Но князь сыграл.

И на мгновенье
все вопросы стали тише.

---

IV. Бюро по обмену денег на будущее

Вошёл Аметистов.

С чемоданом.
В безукоризненном жилете.
С улыбкой, от которой сразу
хотелось проверить кошелёк.

— Кто вы?

— Смотря для кого.

— Для Зои?

— Лучший управляющий.

— Для клиентов?

— Честный посредник.

— Для Аллилуйи?

— Человек,
с которым выгодно общаться.

— А для себя?

Аметистов открыл рот.

И не ответил.

Поправил галстук.
Сдвинул чемодан.
Потом поставил его ровно,
хотя тот и не падал.

— Для себя, господа...
Я человек обстоятельств.

— А если обстоятельства
переменятся?

Он усмехнулся.

— Тогда я переменюсь.

— А что останется?

Он посмотрел на чемодан.

Ручка была потёрта так,
будто в неё годами
вцеплялась одна ладонь.

— Останется дорога.

— А если больше некуда бежать?

Он взял чемодан.

Пальцы побелели.

— Тогда придётся
снова выдумывать себя.

Потребовали вызвать Деньги.

Вошли червонцы.

Шелестели важно, сухо,
словно осенние листья,
не достигшие земли.

— Вас собирают для Парижа?

— Нас собирают.

— Вы можете спасти человека?

— Нас можно передать за лечение.

— Купить свободу?

— Можно оплатить проезд.

— А любовь?

Червонцы переглянулись.

— Нас просили купить любовь,
вернуть ушедшую молодость,
возместить измену,
выкупить чужое уважение,
спасти лицо и совесть.

— И что?

— Мы исправно переходили
из рук в руки.

— А остальное?

— Остальное нам
не предъявляли к оплате.

Аметистов захлопал.

— Браво! Вот это наука!

Один червонец повернулся:

— А вы, гражданин,
не путайте владенье
с присутствием при подсчёте.

Аметистов перестал хлопать.

— А если деньги исчезнут?

— Для кого?

— Для хозяина.

— Тогда надо выяснить,
у кого они оказались.

— А если никто не признается?

Червонец ответил:

— Вы задаёте вопросы так,
словно уже знаете ответ.

Аметистов закрыл чемодан.

Щёлкнул замок.

Он выдохнул и улыбнулся.

— Господа, всё это теория.
А жизнь, как известно, практика.

— Какова же ваша практика?

— Успеть прежде,
чем вас опередят.

— Кто?

Он посмотрел на дверь.

— Судьба.

---

V. Свидетельница, которую принимали за собственность

Вошла Алла.

В сиреневом платье.

Ткань была так хороша,
что сперва не заметили,
как дрожит у неё рука.

— Зачем пришли к Зое?

— За деньгами.

— Для чего?

— Уехать.

— Куда?

— Во Францию.

— Кто вас там ждёт?

— Жених.

— А здесь?

Она помолчала.

— Здесь меня держит долг.

— Какой?

— Пятьсот один рубль.

— Много?

— Когда их нет —
больше, чем кажется.

— Вы знали,
что предлагает Зоя?

— Знала.

— Вас заставили?

— Нет.

— Тогда вы свободно
согласились на работу?

Алла подняла глаза.

— Свобода бывает разной.
Иногда человек выбирает
не между добром и злом,
а между двумя потерями.

Чиновник опустил перо.

— Но вы лгали Гусю?

— Да.

— Значит, вы виноваты?

— В своей лжи — да.

— Тогда почему
вы не хотите остаться с ним?

Она посмотрела прямо:

— Потому что ложь
не делает меня его вещью.

Вошёл Гусь-Ремонтный.

Коммерческий директор
треста тугоплавких металлов.

Его голос привык
открывать кабинеты.
Деньги — открывать двери.

Но одну дверь
он открыть не умел.

— Вы любите Аллу?

— Больше жизни!

— Что же хотите от неё?

— Чтоб осталась!

— А она?

— Хочет уехать!

— Вы можете помочь?

— Могу!

— Почему не помогли?

Гусь ударил кулаком по столу.

— Я покупал ей всё!
Кольца, платья, меха, поездки!

— А её согласие?

— Что?

— Её право уйти.

Гусь замер.

— Я ведь всё ей отдавал!

Алла сняла кольцо.

Положила на стол.

— Не всё, Борис.

— Чего же тебе недоставало?

— Моей собственной жизни.

Вызвали Любовь.

Но вместо неё
явилась Ревность.

— Кто вы?

— Её защитница.

— Кого защищаете?

— Любовь.

— От чего?

— От свободы любимого человека.

— А он просил защиты?

Ревность пожала плечами:

— Любовь не терпит
таких формальностей.

Гусь опустился на стул.

— А если я не могу
жить без неё?

Алла ответила:

— Это ваша боль, Борис.

Но вы не можете
назначить меня
её лечением.

Он хотел возразить.

Не смог.

Посмотрел на пустые пальцы,
на кольцо среди бумаг,
на сиреневую ткань.

Платье облегало тело.

Но не принадлежало ему.

Секретарь записал:

ПОДАРОК МОЖНО ВЕРНУТЬ.
ОБЕЩАНИЕ — ОСПОРИТЬ.
ЧЕЛОВЕКА НЕЛЬЗЯ
ВКЛЮЧИТЬ В ОПИСЬ.

Гусь усмехнулся:

— Тогда зачем
я столько покупал?

Алла опустила голову.

— Может быть, Борис,
вы покупали время.

— Какое?

— Пока я ещё
не решалась уйти.

Он посмотрел на часы.

Стрелки шли.

И ни один червонец
не мог повернуть их вспять.

---

VI. Преступление, которого не было в смете

Херувим пришёл из тёмной ниши.

Увидел Гуся на ковре.

Тот лежал,
будто его выбросило
из собственного благополучия.

— Что тоскуешь, барин?
У тебя деньги есть.

Гусь рассмеялся.

— Деньги есть.
Вот только не знаю,
как превратить их в любовь.

Он достал червонцы.

Херувим присел.

— Дай погладить.

— Гладь.

И Херувим погладил.

Бумага зашелестела.

За стеной гремел фокстрот.

Гусь отвернулся.

— Алла...

Херувим смотрел на деньги.

Потом — на дверь.

Потом снова на деньги.

Одной рукой
он гладил червонцы.

Другой
нащупал нож.

В тот миг
между ладонью и клинком
ещё оставалось расстояние.

Два движения.

Одно — отпустить бумагу.

Другое — поднять сталь.

Он выбрал второе.

Удар под лопатку.

Гусь дёрнулся.

И замер.

Фокстрот не оборвался.

Музыканты не знали,
что за дверью
закончилась чья-то жизнь.

Херувим взял деньги.

Посадил мёртвого Гуся
в качалку.

Вложил трубку
в неподвижные пальцы.

Поправил плечо.

И эта аккуратность
оказалась страшнее ножа.

Мёртвый Гусь сидел,
как гость,
который решил
немного отдохнуть.

Херувим позвал Манюшку.

— Пойдём. Шанхай.

— Что ты сделал?

— Деньги взял.

— А Гусь?

— Больше не надо Гусю.

Она отступила.

— Ты убил его?

Он не ответил.

Только показал нож.

— Пойдём.

И Манюшка пошла.

Не к морю.
Не в Шанхай.

Пока — туда,
куда направлялось лезвие.

Вызвали Последствия.

Они вошли без приглашенья,
без виз, печатей и билетов,
не спрашивая разрешенья
у тех, кто строил планы летом.

— Кто вас прислал?

— Никто.

— Кто ждал?

— Никто из тех,
кто здесь рассчитывал на прибыль.

— Но Зоя хотела в Париж!

— Да.

— Херувим хотел в Шанхай!

— Да.

— Гусь хотел Аллу вернуть!

— Да.

— А смерть?

Последствия посмотрели
на неподвижного человека.

— Её не было в плане.

Но нож вошёл
не в план.

В живое тело.

В комнату вошёл Аметистов.

— Борис Семёнович?

Тишина.

Он подошёл к качалке.

Коснулся руки.

Холодная.

Аметистов отдёрнул пальцы.

Впервые за весь вечер
он не поправил галстук.

— Этого не было в программе...

Он посмотрел на дверь.

Потом на шкатулку Зои.

Потом снова на мёртвого Гуся.

И вдруг понял:
чемодан ещё можно
успеть закрыть.

Он сорвал крышку шкатулки.

Сгрёб деньги.

Сунул в чемодан.

Замок щёлкнул.

— Прости, Зоечка.

Он поднял чемодан.

Ручка впилась в ладонь.

Больно.

Но он не переложил его.

Некогда.

Он бежал.

За стеной играл фокстрот.

Квартира сказала:

— В одной комнате
человек убил человека.

В другой
человек украл у женщины
её последнее будущее.

А в третьей
всё ещё играли музыку,
чтобы гости не скучали.

Комиссия записала:

НЕ ВСЁ, ЧТО ПРОИСХОДИТ
В ОДНОЙ КВАРТИРЕ,
СОВЕРШАЕТСЯ
ОДНОЙ И ТОЙ ЖЕ РУКОЙ.

И только тогда
фокстрот оборвался.

---

VII. Последняя проверка выхода

Вошёл Уголовный розыск.

Не спрашивал о Париже.
Не интересовался шелками.
Потребовал документы.

Зоя вскочила:

— Это не мы!
Это Херувим!
Это Аметистов!

— Где они?

— Ушли!

— Куда?

— Не знаю!

— А деньги?

Она подняла шкатулку.

Пустую.

Ещё вчера
шкатулка была тяжёлой.

Теперь — лёгкой.

Но удержать её
оказалось труднее.

— Павлушка, бежим!

Князь сидел у рояля.

Пальцы дрожали.

Он взял несколько нот —
знакомых, давних, тихих.

На крышке рояля
лежал ключ от квартиры.

От низкой ноты
он чуть дрогнул.

Звякнул.

Зоя схватила его.

— Пойдёмте, Павлушка!

Он поднялся.

— Зоя Денисовна...
А куда?

Она не ответила.

У двери стоял Пеструхин.

— Не торопитесь, гражданочка.

Зоя отпрянула.

Ключ скользнул в замок.

Повернулся легко.

Дверь открылась.

За дверью — Пеструхин.
За ним — ещё двое.
За ними — лестница.

Та самая лестница.

Ни одной новой ступени.

— А Алла? — спросил секретарь.

— Ушла ещё до убийства.

— Куда?

— За дверь.

— А дальше?

— Не установлено.

Сиреневое платье
давно исчезло из квартиры.

Но на спинке стула
осталась тонкая нитка.

— А Херувим?

— Скрылся с Манюшкой.

— Задержан?

— В этой записи — нет.

— А Аметистов?

— Исчез с деньгами.

— А Гусь?

Никто не ответил.

Качалка стояла в нише.

Квартира попросила слова.

— Я была домом,
когда сюда возвращались.

Мастерской,
когда здесь шили платья.

Салоном,
когда танцевали фокстрот.

Убежищем,
когда князь играл,
а Зоя верила,
что сможет его спасти.

Местом преступления,
когда умер Гусь.

Но я не держала ножа.

Не брала чужих денег.

Не обещала виз.

Не заставляла любить.

И не могла
остановить человеческую руку,
когда сама она
не остановилась.

— Значит, вы ни при чём?
— спросил чиновник.

Квартира помолчала.

— При всём.

Во мне любили.
Во мне лгали.
Во мне надеялись и ждали.

Во мне украли.
Во мне убили.

Но стены
не становятся руками
оттого, что хранят
их следы.

Секретарь закрыл папку.

— А что же осталось?

Квартира оглянулась.

Рояль.

Швейная машина.

Зеркала.

Пустая шкатулка.

Качалка.

Стул с сиреневой ниткой.

— Осталось то,
что никто не сумел
увезти с собой.

Князь снова сел за рояль.

Зоя подошла к нему.

— Павлушка...

Он сыграл знакомую фразу.

Ту самую.

Но теперь
она звучала иначе.

— Видите, Зоя Денисовна,
я ещё могу играть.

— Можете.

— Значит, ничего не изменилось?

Она посмотрела на него.

Тот же рояль.

Те же клавиши.

Те же руки.

Но больше не было
ни денег,
ни мастерской,
ни обещанного отъезда.

— Нет, Павлушка.

Изменилось всё.

— Тогда почему
звучит та же музыка?

Она не ответила.

Потому что музыка
могла повториться.

А вечер — уже нет.

Пеструхин постучал пальцем
по дверному косяку.

— Пожалуйте, граждане.

Зоя оглянулась.

За дверью ждали.

В комнате оставались
зеркала и рояль.

На столе лежали
забытые выкройки.

На спинке стула —
тонкая сиреневая нитка.

В нише стояла качалка,
в которой уже никто
не мог проснуться.

— Прощай, моя квартира...

Она сказала это тихо.

Не как хозяйка,
потерявшая имущество.

Как человек,
который не успел
проститься с будущим.

Квартира молчала.

Впервые
никто не требовал от неё
ни справки,
ни объяснения.

Зоя вернулась на шаг.

Подошла к роялю.

Положила ключ
на чёрную крышку.

Князь ещё раз
коснулся клавиш.

Ключ звякнул.

Коротко.

Как будто кто-то
проверил,
не заперта ли дверь.

Потом Зоя ушла.

Князь — за ней.

Комиссия закрыла дело.

В опустевшей квартире
ещё долго стояла тишина.

На рояле лежал ключ.

Исправный.