1517. Мишель и Диана. Ссора
Чудесный запах первоцветов
Немного подразнил ослов,
В Каир везущих кастаньеты
В дар для султанского оркестра
И для парадных, славных дней,
В телеге вместе с парнем честным
По имени Мишель Абей.
Для двух ослов по стёжкам леса
Тащить телегу весом выше
Значений собственного веса,
По глине и траве закисшей, –
Приятного, конечно, мало.
И потому Мишель в пути
То спал, укрывшись одеялом,
А то предпочитал идти.
Одет он был в халат атласный,
Обут в сандалии простые,
Куда в подошвы ежечасно,
В давно уж стёртые, худые,
Бурьянный сор упрямо лез
И пятки сильно щекотал –
Тогда Мишель брёл под навес
И траву шилом вычищал.
Мишель Абей был сын Лиана,
Лиан же – зятем Фахр эд-Дина,
Который был эмир Ливана
И правил им весьма красиво.
Он тяготел к семейным скрепам.
Налоги – маленький процент.
Преступникам – острог свирепый.
Великим – личный монумент.
Страна долин и гор высоких,
Маслин, дубов и винограда,
Владычица морей глубоких
И бесконечной анфилады –
Эмира всюду возносила
За то, что был он долгу верен,
Не разгонял протесты силой,
Да и в словах нелицемерен.
Крепка была его рука,
Могущество весьма безбрежно,
С врагами ярость велика,
И в одеянье белоснежном
Он был начитан, разговорчив,
Знал арамейский и санскрит
И обожал народ свой очень –
От неимущих до элит.
Амина – дочь его родная,
Жена прекрасная Лиана,
Мишеля, сына, поднимая,
Была и папе талисманом,
Жемчужиной на всех пирах,
Союзником в упрямых спорах
И в государственных делах
Слыла поддержкой и опорой.
Она не ведала проблем,
Чтобы самой подать всем ужин,
И не касалась сложных тем,
Когда совет её не нужен
Эмиру был в какой-то миг –
Ну, например, когда он спал
В библиотеке между книг
И тихо веком трепетал.
Фахр с детства обожал Амину
И нежно относился к ней,
И вместе с дочерью в гостиной
Всегда встречал любых гостей.
Она всем кланялась с почтеньем,
С чужой играя детворой,
И появлялось ощущенье,
Что дом наполнен добротой.
Её одежда дорогая,
С декором в золотых застёжках,
И элегантность неземная,
И краски на лице немножко, –
Так привлекают и чаруют,
Что весь народ глазеть бежал
На симпатулечку такую,
Как её папа называл.
Она ответственна за сад
Была чудесной красоты,
Где абсолютно невпопад
Росли прекрасные цветы:
Тюльпаны, розы и жасмин,
И флёрдоранж на ветках белый, –
С тех веток после апельсин
Амине падал в руки спелый.
Любим был каждый лепесток
Ей здесь за вычурным забором,
И каждый куст у стройных ног,
И шелест листьев, стеблей шорох,
И ветер с исполинских гор,
Спускающийся плавно, важно,
До самых до оконных створ
С волшебным шёпотом протяжным.
Но лишь в одном с ней расходился
Нередко Фахр эд-Дин великий,
И сразу строгим становился,
И поднимал скандал до крика,
Когда Амина, протирая
От пыли стол его рабочий,
Предметы двигала там, зная,
Что он разгневается очень.
Эмир не мог стерпеть такое,
Чтоб кто-то, в том числе и дочь,
Брал вещи те своей рукою,
Что призваны ему помочь
Страной руководить бессменно:
Большую круглую печать,
Кинжал, ещё палаш военный,
А также личную тетрадь.
Тетрадь была ценна особо –
В ней Фахр эд-Дин хранил записки:
Какие знатные особы
Настроены волюнтаристски
И были крайне непослушны,
Как контролировать их пыл,
Чтобы поступок их вертлюжный
Его престиж не сокрушил.
В тетради – также имена
И тех, кто был к нему лоялен:
Персоны, кланы, племена,
Кто был умён, рационален,
С кем можно было обсуждать
И мирный план, и шаг военный,
Кто смел был прямо выражать
Свой взгляд довольно откровенный.
– Амина, сколько говорить? –
Кряхтел отец, надувши щёки. –
Увещевать тебя, просить
И вслух высказывать упрёки,
Что вещи на столе моём
Лежат, как мне необходимо,
Чтоб безопасным был наш дом
И все остались невредимы.
– Да, знаю, папа, понимаю, –
Смеялась милая Амина. –
Но иногда так отвлекает
Жар от массивного камина,
Что греет комнату твою, –
Из-за него я размякаю
И в наслаждении пою,
И про палаш твой забываю.
– Палаш лежит в том самом месте,
Где мне удобно очень быстро
Схватить его с кинжалом вместе,
Если опасность вдруг нависла,
И руку подлую отбить
Предателя, что вынул меч,
Клинок отважно отразить
И звонким криком слуг привлечь.
– Ты говорил уже сто раз,
И в сотый раз тебе отвечу:
Я знаю, что ты любишь нас
Безбрежною любовью вечной.
Но кто рискнёт сюда зайти
Через сплошной заслон охранный,
Чтоб грань такую перейти –
Вонзить в тебя свой меч чеканный?
– Как кто, Амина? Ты не знаешь?
Врагов полно у нас с тобой.
Пока ты руку поднимаешь,
Чтоб тряпкой стол очистить мой,
Стереть потёки от стакана, –
Испанцем купленный слуга,
А может, нанятый османом,
Уже взял нож из сапога.
Я слышу – он уже несётся,
Клинок свой острый поднимая,
Сейчас к нам в комнату ворвётся
И, тёплой кровью заливая
Мои халат, тюрбан и тапки,
Потом тихонько выйдет прочь.
Чем отбиваться? Твоей тряпкой,
Моя прекраснейшая дочь?!
– Ты, папа, страхами наполнен,
Что почвы не имеют вовсе.
Я лично случаев не помню,
Чтоб в дверь к тебе изменник скрёбся
Из собственной твоей охраны –
Предателей в ней нет совсем.
Ты – гордость славного Ливана
И дорог искренне нам всем!
– Не все довольны моей властью!
– Согласна, папа, здесь ты прав,
Но, если честно, лишь отчасти!
Любой в стране, эмиром став,
Расстроит сразу же того,
Кому он явно не по нраву,
Но вряд ли ты найдёшь врагов
В рядах бойцов своих же, бравых.
Смотри – их тут довольно много –
Отважных, доблестных солдат.
За ними наблюдают строго
Их командиры. Также в ряд
Стоит пехота во дворе.
Ещё вокруг дворца по кругу
Патруль проходит на заре
На лошадях с тугой подпругой.
– А если всех он перебьёт
За ночь, подкравшись, словно кошка?
Коварно в спину нож воткнёт
И заберётся мне в окошко.
Как дам я бой ему потом,
Когда палаш мой прочь откинут?
Ну, ясно – стану бить ведром,
Пока нас люди не разнимут.
– Смягчись, расслабься и остынь!
Уж если перебьют охрану,
То столько шейхов и шейхинь,
И с ними всякие султаны
Из дружественных нам краёв
Осудят бунт кровавый тут,
Что заговорщиков без слов
Найдут и отдадут под суд.
– Вот их под суд, а мне куда?
Ползти во двор в кровавой пене?
И там тебя ждать у пруда,
Чтоб положила на колени
Ты тихо голову мою
И стала утешать опять?
– Уйми гордыню же свою,
Не нужно дальше закипать.
Отец, ты споришь, чтобы спорить,
Но всё, что ты сейчас сказал,
Не сможет нас с тобой рассорить.
Тебя никто не убивал
Ещё ни разу и не станет.
Опасность только вне дворца.
Сиди спокойно на диване! –
Амина обняла отца.
Эмир от нежных рук Амины,
Конечно, сразу раскисал,
Да и от глаз её невинных
Его пыл тут же угасал.
И он совсем не волновался,
И вид был не таким уж строгим,
В улыбке доброй расплывался,
Забыв и страхи, и тревоги.
Свидетельство о публикации №126110905402