Хороша Маша, да не ваша, ша! Писательский журнал

Статья опубликована в издании
"Писательский журнале" №4 за 2026 год.
На сайте издательства доступна бумажная (платная) и электронная версии журнала.
***
Хороша Маша, да не ваша — ша!
Мнение литературного критика о том, почему современному автору не стоит избавляться от "плагиатного страха".

Наталья Малинина — член Союза российских писателей, поэт и литературный критик, лауреат премии имени Есенина «О, Русь, взмахни крылами», обладатель медали «За выдающийся вклад в укрепление позиций русского языка и литературы», член жюри международных и всероссийских литературных конкурсов, в том числе «Литературная Вена», «Кубок Мира по русской поэзии» и др.

Кто-то подумает, что в заголовок вынесена скороговорка, но мне кажется, это ёмкая формулировка базового принципа приличного человека-литератора: можно сколько угодно восхищаться написанным кем-то другим, но нельзя брать чужую строку и вставлять ее в свое лыко.

И если выражение «плагиатный страх» пока относится к новоязу, то плагиатные скандалы вспыхивают давно и регулярно. Сегодня одно подозрение в заимствовании может вызвать волну критики и осуждения, как это произошло с недавним включением романа Маргариты Симоньян в лонг-лист премии «Большая книга. Название книги М. Симоньян повторяет название сборника очерков другого автора, вышедшего 6-ю годами раньше. Но этот конфуз случился недавно, а в прошлом обвинения в плагиате могли закончиться дуэлью.

Самая известная история такого рода произошла в 1860 году, когда Иван Гончаров публично обвинил Ивана Тургенева в заимствовании идей своих романов для
«Дворянского гнезда» и «Накануне». Оскорбленный Тургенев предложил Гончарову выбор:  либо третейский суд, либо дуэль. К счастью, они выбрали первое, и 29 марта 1860 года состоялся уникальный «третейский суд» с участием известных литературных критиков — Анненкова, Дружинина, Дудышкина, Никитенко. Вердикт был компромиссным: плагиата нет, а есть «незначительные совпадения», поскольку произведения возникли «на одной и той же русской почве». Такой исход удовлетворил Гончарова, но обидел Тургенева, и их многолетняя дружба на сем закончилась.

Этот случай ярко показывает, что граница между заимствованием и плагиатом является зыбкой, а удовлетворяющего все стороны решения подобных споров на этическом поле (в отличие от правового) - не существует. Вполне понятно, почему "плагиатный страх" становится частым спутником пишущих.

(Подверстка:)

«Плагиатный страх» не является официальным научным термином или академическим понятием из психологии. В Международной классификации болезней (МКБ) или классических учебниках по психотерапии такого термина нет. Это бытовое, описательное выражение (сленг авторов, копирайтеров, студентов и ученых). В научном сообществе этот феномен описывают через другие, официальные психологические понятия. Такие, как криптомнезия — искажение памяти, при котором человек забывает источник информации и искренне считает чужую идею своей собственной — или синдром самозванца — психологическое явление, при котором человек не способен

присвоить собственные достижения, из-за чего ему кажется, что он всех обманывает, а его идеи — лишь копия чужих.

По моим наблюдениям, "плагиатный страх" чаще присущ поэтам, чем писателям. Но насколько он вообще актуален, особенно в наше время, когда постмодернизм узаконил цитацию и аллюзию?
Я думаю, этот страх обоснован ровно настолько, насколько мы честны перед собой.

У меня, например, всякое упоминание топчущегося дождика всегда вызывало как минимум неловкость, как максимум — ощущение воровства у Пастернака: «Топтался  дождик у дверей» (с). Но в пору постмодернизма, одним из приемов которого является аллюзия, похитители образа грамотно ссылаются на нее, а то еще придумывают
«диалог» текстов. Мое отношение к топчущемуся дождику однозначно:  это воровство образа.  Даже не интерпретация, а именно воровство. Уж слишком копирайтен.

Помните, Маяковский публично заявил по поводу Шершеневича, использовавшего его «штаны из бархата голоса»: «А Шершеневич у меня штаны украл!». В итоге Шершеневич вошел в историю не через стихи, а через «штаны Маяковского». В юридическом смысле — не плагиат, а в этическом — нерукопожатность или тавро «поёт с чужого голоса».

Есть, правда, понятие суггестии: способность вызвать приятие и даже любовь непритязательного читателя, используя стилистику всеми любимого автора или сюжета, в меру способностей видоизменив его. Этим пользуются осознанно или нет 99 процентов пишущих. Но литтворчество — это мышление образами. Особое устройство мозга: с ним надо сначала родиться, а потом учиться, как не воровать чужое, а интерпретировать его своим голосом. В конце концов в мировой литературе навсегда прописались темы любви и смерти, ностальгии и рефлексии, войны и мира, дружбы и предательства, повторяемых авторами  то с безудержной фантазийностью, то с беззастенчивым реализмом.

Интерпретации — или случайные созвучия, такое тоже возможно, — бывают весьма удачными. К примеру,  недавно я была в жюри серьезного поэтического конкурса и, к собственному удивлению, взяла в шорт-лист стихотворение, в котором явственно услышала Бродского.  Это было стихотворение Надежды Новицкой "Звезды", вы можете найти его и сравнить свои ассоциации с моими.

Я читаю его — и за кадром явственно слышу «Пророчество»  Бродского:  «Мы будем жить с тобой на берегу...» У Надежды:  «Давай построим дом на берегу…»  Влияние Бродского ощутимо физически — от схожести ритмического рисунка и мотива «несбывшегося» до самой мизансцены (дом на берегу, море, перечисление бытовых деталей).

Я задумалась:  не внушенное ли это обаяние?

Отчасти — да. Магия Бродского так сильна, что любая попытка писать в сходной стилистике автоматически подтягивает его смыслы и напрашивается на сравнение.

Но поэзия ли это? Безусловно.

Я услышала не подражание,  а,  скорее,  диалог с мастером. Автор явно был очарован этим стилем, но не копировал его вслепую, а использовал как язык, чтобы рассказать свою

историю. Стихотворение привлекло меня как раз этой перекличкой авторов:  два текста воспринимаются как два пророчества о моделях времени на фоне приливов и отливов. Да, я слышу Бродского. Да, в другое время, когда я была злее и категоричнее, я бы назвала  это стихотворение эпигонским, но всё равно оно бы не оставило меня равнодушной,  потому что оно талантливо и оно вступило со мной-читателем в диалог, а сходство с
«Прочеством» Бродского неожиданно расширило поле моего восприятия обоих текстов. Буквально, от клумбы до степи.

Возникает закономерный вопрос: как отличить осознанный диалог от простого заимствования?

Вот, скажем, известный "википедийный" случай с «Никой» Пелевина и «Легким дыханием»  Бунина. Связь между рассказами — яркий пример интертекстуальности, когда современный автор сознательно вступает в диалог с классиком. Считается, что Пелевин затеял постмодернистскую игру с читателем, поместив типаж Оленьки Мещерской в тело кошечки Ники. Получилось  «обаятельно для тех, кто понимает». И в самом деле, чем очаровывает  Оленька? Да тем же, что и кошечка: изяществом, женственностью, непредсказуемостью, капризностью…  И… всё! Без Пелевина я бы этого не увидела (а надо было?)

…Да, все мы родом из культуры,  и не признавать факт ее влияния на нас глупо. Но это влияние может трактоваться либо вторичностью, либо откровенным подражанием и даже заимствованием с целью внушить чужое обаяние через стилистику другого автора. В итоге, такого рода произведения могут и превзойти оригинал по воздействию на читателя. Всё зависит от степени одарённости автора и, увы, от его раскрученности в соответствующих сферах.

Известно, что строчку «гений чистой красоты» Пушкин позаимствовал у Жуковского, спустя столько же времени, как и М. Симоньян скопировала название своей книги у В. Катасонова. Пушкин вставил строку в своё посвящение А.П. Керн. Справедливости ради, говорят, что Александр Сергеевич при жизни выделял эту строчку курсивом, что указывало на цитату. Одарённость и раскрученность Пушкина затмила первоначального автора строки и теперь её печатают без курсива.

 Бесспорно, подтекстом любого художественного текста является литература в целом. Нельзя жить литературой и быть свободным от нее.

Вы спросите — а как же бессознательное заимствование? Ведь порой автор искренне верит, что образ родился сам.

Что ж, иногда, действительно, мы заимствуем бессознательно. Я в студенческие времена писала реферат «Понятие ноосферы в трудах академика Вернадского». Ноосфера, простыми словами, это сфера разума. Такая же сфера, как атмосфера вокруг. И оттуда тебе могут приходить мелодии и образы, воспринимаемые как свои.

Вот пример. Мне принесли стихи со строкой: «Сердце, как прирученная птица, / На ладонь твою любимую садится».

Я сказала автору: "Это чужие штаны! Ты не должен их надевать. Это неэтично". «Почему,
— говорит, — если мне аплодируют?»

- Да потому что этот образ изобрел Пастернак в стихотворении «Сон»! Это у него: «И, как

с небес добывший крови сокол, / Спускалось сердце на руку к тебе» У этого образа уже наработано мощное обаяние. Поэт уверял, что стихотворение «Сон» он не читал. А для меня сердце, садящееся на руку, — это навсегда «штаны» Бориса Леонидовича, как их не перекраивай. Конечно, для непродвинутого читателя сработает и это. Но претендовать на признание серьезного критика или издания с этим нельзя. По крайней мере, если кроме пастерначьих «штанов» в тексте не найдется ничего оригинального, авторского, талантливого.

Хочу упомянуть ещё случай, по поводу которого я не определилась до сего времени. В одной телепередаче с участием поэтов и критиков прозвучало хорошее стихотворение белорусской поэтессы Алёны Асенчик, обладателя Кубка мира по русской поэзии за 2015 г. Это «Неторопливое». Стихотворение замечательное. В нём использовались восхитившие меня составные (из 2 и более слов) рифмы, такие как
«тающего/ни черта ещё» и «шёпотом/што потом». Обычно, такие рифмы - гарантия копирайта. Но нет, известный литературный критик укоризненно покачала головой и произнесла нечто в духе, мол, после Евтушенко использвать рифму «шёпотом/што потом» не сильно комильфо.Действительно, есть такая рифма у Евтушенко, но в остальном стихи Алёны оригинальны  и непдражаемы.

Нужно сказать, что страх быть уличенным в «краже штанов» настолько силен, что некоторые авторы перестают читать вообще. Кстати, автор стихотворения, в котором я усмотрела перекличку с Бродским, сказала, что не читала «Пророчество». Мол, то, что я услышала диалог авторов — это заслуга моего восприятия и определенной начитанности. А один из авторов на полном серьезе заявил, мол, он нарочно давно не читает ничего, чтобы ненароком не повториться за кем-то и не быть в этом уличенным. Ну, такое себе решение.

«Где ничего не положено — нечего взять», — древнейшая мудрость. Образы и литприемы приходят из впечатлений, полученных разным путем: из лекций в Литинституте, от няни Арины Родионовны, из путешествий, даже из шпионской деятельности, как у Моэма или Флеминга, из ЖЗЛ, ЗОЖ и, как сказала Ахматова, «растут из сора, не ведая стыда». Значит, любой, даже талантливый автор, может повторять сюжеты и образы.

Так все-таки, стоит или не стоит бояться? Где грань между здоровой профессиональной совестью и парализующим страхом?

Я думаю, что присутствие страха украсть образ или сюжет — говорит, скорее, в пользу автора. Вообще, способность сомневаться во всем для поэта и писателя — сродни совести. И этот страх из тех, который должен быть.

Согласитесь, Маргарите Симоньян гораздо проще проверить на уникальность своё Слово с помощью упомянутой в спорной строчке Цифры, чем Ивану Тургеневу. Это если говорить о заимствованной строке названия её книги. А что касается сюжета с участием ИИ, то сколько их ещё будет, коли век Цифры на дворе!
Строго говоря, литература ведь говорит общие места, просто преломляя их личным авторским опытом. «Этим преломлением она главным образом и ценна — именно здесь возникает самое интимное общение автора с читателем, который находится в том же положении, что и автор: в первый и последний раз осваивает прописи жизни». Согласна с Сергеем Гандлевским.

В любом произведении художественной литературы обнаружится связь с прошлыми или будущими произведениями. В любом. Куда же мы без связей? Порочная она или нет – судить будут. К этому нужно быть готовым.

…Подметила одну закономерность: современные талантливые авторы, особенно поэты, таковыми себя не называют. Зато литературные цыгане ловко выдают себя за поэтов и устраивают чес по городам и весям, сшибая деньгу за «произведения» в духе: «Я вышла замуж за народ, не по расчету, по любви...» (М. Полупанова). Я считаю, что в каждом авторе должен быть страх не писать подобного. Любой грамотный читатель не сможет отделаться от чувства испанского стыда за такое «произведение». Можно только восхититься марианской глупизной сочинителя, сознательно или по незнанию вступающего в столь неприличную связь с классиком, написавшим: «О, Русь моя! Жена моя! До боли / Нам ясен долгий путь!» (А. Блок). Я уж не говорю, что невольно напрашивается сравнение масштаба авторов, использовавших подобную логику образа.

Связи связями, но надо же и совесть иметь (c)