Ладони цвета глины

Художница в деревню, в глушь, в туманы,
Сбежала от столичной суеты.
Её манили серые поляны
И голых веток строгие кресты.

Ей нравились коряги у дороги —
Их кожа — шелушистая кора.
Где каждый шрам, изгиб и все отроги
Она читала кистью до утра.

В палитре — целый мир неуловимый:
Свинцовый, пепельный, мышиный, дым.
Её пленил суровый пилигрим —
Осенний день, что вечно нелюдим.

Вот лужа — зеркало из мутной стали,
В ней тонет опрокинутый забор.
Дома, что в дымке серой утопали,
Слагали молчаливый приговор.

Всё фактурно, живописно, строго.
Мазок к мазку — и вот он, результат:
Пейзаж, где дышит только безнадёга,
Где мёртвый сук, застыв, глядит в закат.

Картина есть, но в ней не бьётся сердце.
Холодный холст, застывшая тоска.
И некуда от этой серой дверцы
Уйти, не найдя живого мазка.

Но вдруг, из мглы, фигура проступила.
Усталый шаг. Собака семенит.
И осень вмиг себя разоблачила,
Явив душе свой подлинный магнит.

Шёл местный житель. Просто. От затона.
В руках — улов, чешуйчатый трофей.
И в нём была вся правда полигона
Простых забот и молчаливых дней.

Она смотрела, кисть свою сжимая,
Не на лицо, не в мутные глаза,
А на ладони, что, судьбу ломая,
Держали жизнь, которой нет конца.

Огромные, в мозолях, в старых шрамах,
В них — тяжесть вёсел и холод сетей,
В них — тишина заброшенного храма
И соль всех этих молчаливых дней.

И эти руки, цвета мокрой глины,
Вдруг стали центром, точкой бытия.
Они связали лужи и низины,
Сухие ветви, дальние края.

Один мазок — и дрогнула картина,
И поняла художница одна:
Не в серой, мёртвой, липкой паутине,
А лишь в руках вся суть заключена.