Тени прошлого 16 глава

  Эд уснул только под самое утро. Сидя в кресле рядом с кроватью, он смотрел на жену, на её спокойное, почти восковое лицо, слушал ровное дыхание под действием двойной дозы снотворного. Глаза слипались, мысли путались, но отойти он боялся — стоило отпустить её руку, и казалось, что Эмма исчезнет, растворится в той тьме, куда её загнал вчерашний приступ. Где-то на рассвете Эд всё-таки провалился в короткий тяжёлый сон, с обрывками кошмаров, в которых жена кричала, а он не мог до неё дотянуться.

    Сначала он не понял, где находится. Потом узнал свой потолок. Повернул голову — спящая Эмма. Снотворное ещё действовало.

    Осторожно поднявшись с кресла, Эд почувствовал, как затекли колени, как начала ныть спина от неудобной позы. Посмотрев на супругу ещё раз, убедился, что спит спокойно. И только тогда, придвинув кресло к кровати, опустился в него, чтобы быть рядом, если она проснётся.

    Вчерашний приступ не выходил из головы — конвульсии, дикие, животные звуки, которые вырывались из горла жены, тот первобытный ужас в глазах, когда она увидела лицо Олега на фотографии. Двойная доза снотворного — это серьёзно. Именно этого Эд и боялся больше всего. Домработница предупреждала, что после такого количества препаратов пробуждение может быть тяжёлым. Дезориентация, паника, может быть, снова приступ.

    Интересно, что ей сейчас снится? Сон не может быть пустотой, за которой она пряталась все эти годы.

    Прошёл час. Потом второй. Солнце поднялось выше, и в комнате стало светлее. Эд не двигался, не отводил от неё взгляда, прислушивался к каждому её вздоху, к каждому шороху. Его рука лежала на спинке кресла, готовая в любую секунду протянуться к ней, чтобы успокоить.

    Наконец-то она зашевелилась.

    — Доброе утро, родная, — тихо произнёс Эд, наклонившись ближе, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Ты как?

    Эмма ничего не ответила. Только губы слегка дрогнули. Супруга смотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё сразу: и страх, и боль, и растерянность, и что-то ещё, чего он не мог разобрать. Потом отвернула взгляд к стене, сжалась в комок — насколько позволяло ослабленное тело — и замерла. Плечи мелко дрожали.

    Тихий стук в дверь заставил его обернуться. На пороге появилась Нина Романовна с подносом — на нём дымился свежий чай, стояла тарелка с бутербродами. Увидев Эмму, свернувшуюся на кровати, женщина замерла, поднос чуть не выскользнул из рук.

    — Эдуард, — позвала она негромко, стараясь не повышать голос. — Что-то ещё произошло?

    Поднявшись с кресла, Эд почувствовал, как затекли ноги, как ноют плечи от неудобной позы. Хозяин дома прошёл к двери и жестом показал, чтобы домработница вышла в коридор. Поставив поднос на столик в прихожей, Нина Романовна внимательно посмотрела на него — и по лицу всё поняла.

    — Она плачет, — сказал Эд тихо, прислонившись спиной к стене. — Впервые за все эти годы.

    Нина Романовна прижала ладонь к груди, глаза её наполнились слезами.

    — Господи, — выдохнула она. — Значит, она что-то вспомнила?

    — Вспомнила, — сказал Эд. — Теперь предстоит выяснить, что именно. Как это сделать, когда она молчит. Да вы же ничего не знаете, что с ней произошло. Пойдёмте на кухню, я вам обо всём вкратце расскажу. Вчера совсем не было возможности поговорить.

    На кухне Эд усадил Нину Романовну за стол, налил ей чаю, сел напротив и рассказал. Коротко, не утаивая ничего — про Олега, про то, кем он был для Эммы двадцать лет назад, про аварию, про ребёнка, о котором никто не подозревал, про фотографию, которая стала причиной вчерашнего приступа. Мужчина говорил ровно, стараясь не повышать голос, но в каждом слове чувствовалась та самая боль, которая копилась в нём месяцами, а теперь прорвалась наружу.

    Нина Романовна слушала, не перебивая, поднеся чашку к губам, но так и не сделав ни одного глотка. Руки её дрожали, глаза наполнились слезами, и когда Эд закончил, она долго сидела молча, глядя в стол, не в силах произнести ни слова.

    Потом перекрестилась, глядя в сторону закрытой двери.

    — Бедная моя девочка, — прошептала она. — Сколько же ей пришлось в себе держать.

    — Я не думал, что будет так, — сказал Эд. — Не думал, что начнётся припадок и придётся дать двойную дозу снотворного. Теперь она приходит в себя, и я не знаю, что хуже — то ли её прежнее состояние, то ли вот это. И ещё думаю позвонить в Германию, просить совета у Вебера — что он скажет на это. А может, показать её психологу. Или… Гипноз. Это ей сейчас нужно больше всего. Пусть я истрачу весь капитал своей империи, но однажды вылечу Эмму.

    — Нет, — тихо сказала Нина Романовна, поднимая на него глаза. — Не надо.

    Эд посмотрел на неё удивлённо.

    — Как это — не надо? Она страдает, Нина Романовна. Двадцать лет страдает. Если есть способ вытащить её из этого состояния — то почему бы этим не воспользоваться.

    — Нет, — повторила та. — Нельзя так. Память — она ведь не заноза, чтобы вытаскивать её насильно. Она сама вернётся. Когда будет готова.

    — А если не вернётся? А если она так и останется в таком состоянии?

    — А если ты ей навредишь, — твёрдо сказала Нина Романовна. — Пойми, ты сейчас поступаешь неправильно. Это всё равно что копаться в мусорном ведре. Лично я не доверяю этим докторам. Эмма может годами держать всё в себе. Разве ты не понял — ей уже ничем не поможешь. А то, чем ты занимаешься, всего лишь мучение для неё. Но дело твоё…

    — Я не могу просто смотреть, как она мучается.

    — Прими всё как должное и просто будь рядом. Ведь поначалу ты на всё был готов ради Эммы, неужели сдался? Мне иногда её жаль…

    — Вы меня не убедили. Я всё-таки попробую. Но сначала сделаю один важный звонок. Надеюсь, вы не будете возражать, если я созвонюсь с профессором.

    — Это другое дело, — сказала Нина Романовна, и её голос стал мягче. — Совет — это хорошо.

    Встав из-за стола, Эдуард достал телефон и вышел на веранду. Набрав номер Вебера, стал слушать длинные гудки, глядя, как по стеклу стекают капли вчерашнего дождя. Трубку взяли не сразу.

    — Фридрих? Это Эд. Простите, что беспокою так рано. Мне нужен ваш совет.

    Голос профессора в трубке был сонным, но внимательным. Эд вкратце поведал — о том, что произошло с Эммой. Профессор слушал и мотал себе на ус. Потом долго думал над ответом.

    — Эдуард, то, что ты описываешь, — это прорыв. Но я хочу тебя предупредить — забудь про гипноз, про агрессивную терапию. Подумай над тем, что этим ты сможешь ей навредить. Читай ей вслух. Включай музыку, которую она любила. Создавай вокруг неё безопасный мир. И жди.

    — Сколько? Она устала от такого.

    — Не знаю. Месяцы. Может быть годы. Но она вернётся к нормальной жизни. Пойми, мы своим вмешательством дали толчок. Теперь её мозг постепенно просыпается от глубокого сна.

    Поблагодарив профессора, Эд положил трубку и вернулся на кухню. Нина Романовна всё ещё сидела за столом, чашка с чаем давно остыла.

    — Ну что он сказал? — спросила она тихо.

    — То же, что и вы.

    Женщина выдохнула.

    — Вот и хорошо, — сказала она, поднимаясь со стула. — А теперь иди к ней. Она тебя заждалась.

    Вернувшись в комнату, Эд сел на край кровати, взял чашку с тёплым чаем, которую Нина Романовна успела принести и поставить на тумбочку.

    — Эмма, — позвал он тихо. — Попей, родная. Тёпленький.

    Она посмотрела на него, потом на чашку, и медленно, с трудом, разжала губы. Первый глоток дался ей тяжело, второй — чуть легче. Как ребёнок она пила мелкими глотками, и он чувствовал, как дрожат её руки, как напряжены мышцы лица. Но она пила. Сама. Это была маленькая победа.

    Прошло два дня. Эмма почти не двигалась, только лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, иногда поворачивала голову на голос Эда, но так и не произнесла больше ни слова. Ела с трудом, пила с трудом, спала урывками. По ночам её трясло от кошмаров, и Эд снова и снова сидел рядом, шептал что-то успокаивающее.

    На третий день он не выдержал. Да и сам ходил как сонная тетеря.

    — Нужно всё-таки вызвать врача, — сказал он, стоя у окна и глядя в сад. — Нина Романовна, так больше нельзя.

    Домработница, готовившая обед, замерла с половником в руке.

    — Эдуард, нет. Пожалуйста. Оставь её в покое.

    — Как это — в покое? Она мучается. Вы сами видите.

    — Она успокоится, — Нина Романовна положила половник на стол и повернулась к нему, и в её голосе прозвучали нотки, похожие на крик. — Ей нужно время. Просто время. Ты слишком многого от неё хочешь.

    — Я хочу, чтобы ей стало лучше. Лучше и ничего больше.

    — Ты не хочешь слышать того, что сказал профессор? Ей уже оказали помощь.

    — Какую? В виде снотворных таблеток. Эти таблетки убивают её изнутри.

    — Ты думаешь, доктор пропишет что-то другое? Да при таком состоянии её скорее всего упрячут в психбольницу. Ты этого хочешь? Поверь мне, уж там ей точно лучше не станет.

    — Я думаю, что специалист должен посмотреть. Я не врач, вы не врач. Мы не знаем, что с ней происходит на самом деле.

    — А я знаю, — твёрдо сказала Нина Романовна. — С ней происходит то, что она вспомнила. И теперь её мозг перерабатывает это. Как может. Как умеет. А твой врач придёт, напугает её, и она закроется обратно. Ты этого хочешь?

    Эд не знал, что ответить, но и перечить он не горел желанием. Так получалось само собой.

    — Я не знаю, чего я хочу, — тихо сказал он. — Я только знаю, что не могу смотреть, как она мучается. Мне жаль её, Нина Романовна. Жаль до невозможности. Она выглядит так, будто внутри у неё всё горит.

    Домработница подошла к нему, положила руку на рукав.

    — Мне тоже жаль, — ответила она. — Мне её жаль не меньше, твоего. Я её как дочь свою люблю. Но именно поэтому я прошу — не надо врача. Дай ей ещё немного времени. Ну хоть недельку. Если не станет лучше — тогда вызовишь. Договорились?

    Эд долго молчал, глядя на неё. Потом наклонил голову.

    — Хорошо, — сказал он. — Недельку. Но если не станет лучше — вызову. Без разговоров.

    Но через два дня Эмме неожиданно стало хуже. Она начала вздрагивать от каждого звука — от скрипа двери, от звона посуды на кухне, от шагов на лестнице. Однажды, когда Нина Романовна вошла в комнату с подносом, Эмма так дёрнулась, что чуть не упала с кровати, и в её глазах встал такой ужас, будто перед ней стояла не добрая женщина, а сам дьявол.

    Эд, сидевший в кресле у окна, вскочил, бросился к жене, обнял её, прикрыл собой от Нины Романовны, которая застыла с подносом в руках и не знала, что делать.

    — Это я, родная, — шептал он. — Это я. Это Нина Романовна. Она не обидит. Она не обидит.

    Эмма дрожала всем телом, вцепившись в его рубашку пальцами, и только через несколько минут, когда он уложил её обратно, накрыл одеялом, она начала понемногу успокаиваться. Но глаза её так и остались настороженными, и она не отпустила его руку до самого вечера.

    В тот же день Эдуард вызвал скорую помощь. Врачи приехали быстро, осмотрели Эмму, померили давление, послушали сердце. Потом пожилая женщина-терапевт отвела Эда в сторону и сказала тихо, но твёрдо:

    — Вам нужно срочно показать её психиатру. Хорошему, платному. Иначе вы можете её потерять навсегда.

    Эд почувствовал, как земля уходит из-под ног.

    — Что значит — потерять?

    Врач посмотрела на него сочувственно она на грани.

  — То, что вы описываете — это не просто депрессия и не просто последствия травмы. Это глубочайший психоз. Если не начать лечение сейчас — она может умереть.

    Он проводил врачей до двери, стоял в прихожей, глядя им в спину, и не мог пошевелиться. Потом развернулся, прошёл в комнату Эммы, сел рядом с кроватью.

    — Прости, родная, — прошептал он. — Прости меня.

    Потом поднялся и начал ходить по комнате, принимая самое важное решение в своей жизни. Через какое-то время он оставил комнату Эммы и поднялся в свой кабинет. Сел в кресло, схватился за голову и издал истошный крик. Потом уткнулся ладонями в лицо. Ему не хотелось терять Эмму — как же так? Он совсем недавно обрёл её заново.

    Решено.

    Через час Эдуард звонил в частную психиатрическую клинику. Запись только через неделю услышал он в трубку. Но времени ждать совершенно не было. Он начал объяснять ситуацию, требуя чтобы его услышали. Но воз и ныне там. И тогда он решил сдаться без суда и следствия. И его неожиданно услышали. На том конце провода попросили подождать. Ожидание казалось вечным, а когда он услышал: «Можете приезжать завтра к двенадцати часам, Борис Афанасьевич согласился принять вас», — то его нервы успокоились.

    Сегодня он сам решил сесть за руль. Нина Романовна осталась дома, пообещав приготовить всё к их возвращению. Эмма лежала на заднем сиденье, укрытая пледом, смотрела в окно на мелькающие деревья.

    В кабинете их уже ожидал высокий мужчина с седыми висками и усталыми глазами. Осмотрев Эмму, он задал ей несколько вопросов.

    И Эмма... Она слышала всё что мужчина говорил но не понимала значения сказанного. Каждое слово для неё было загадкой. Иногда Эмме казалось что она всё это уже слышала, но когда при каких обстоятельствах это не укладывалось. В голове было пусто. Она попыталась разжать губы но это не возможно. Руки не слушались ноги тоже. Вообще она смотрела на всех не понимающе что от неё хотят. Её мозг вообще не давал никаких сигналов. Скорее всего он существовал отдельно от всего. Она не понимала что вокруг все говорили о ней О ней, но не с ней. Мужчина в кипельно-белом халате что-то объяснял Эдуарду — Эмма пыталась запомнить что нибудь из сказанного но увы и ах всё выглядело в буквальном смысле словно они говорили на другом языке. Между ней и непонятным для неё миром образовалась огромная пропасть из которой вряд ли можно выбраться. Она пытается дать знак, хоть какой-нибудь знак.
Ей сейчас не понятно кто эти люди почему они рядом. От одного из них идёт тепло объяснить которое невозможно. Но стоит попытаться. Волос упал на лицо — как сказать, что это ей мешает. Самой ей не справиться. Приходится ждать. Вот только чего? Предстоит узнать В кабинете воцарилось молчание ненадолго. В это время Эд заметил волосы закрывающие глаз и убрал их в сторону. Эмма в душе была благодарна за помощь но она не испытывала эмоций.



    Мужчина в белом халате придвинул стул и сел так, чтобы видеть их обоих.

    — Может быть, вы расскажете, что вас ко мне привело? — обратился он к Эдуарду ровным, спокойным голосом.

    Эд вкратце описал ситуацию, которая недавно произошла с Эммой. Говорил ровно, стараясь не повышать голос, но в каждом слове чувствовалась та самая боль, которая копилась в нём месяцами.

    Достав из портфеля папку, он протянул её врачу.

    — Это выписки из хосписа, где она находилась, пока я её не забрал. Там история её болезни и диагноз, поставленный ей двадцать лет назад после тяжёлой аварии. Все двадцать лет её болезни были уложены в аккуратную стопку. А это, — он достал ещё одну папку поменьше, — заключение из Германии, сделанное профессором Вебером из берлинской клиники «Шарите».

    Врач взял папки, начал листать, внимательно читая каждую страницу. Лицо его постепенно становилось серьёзнее. Осмотрев обе папки, он положил их на стол и посмотрел на Эда.

    — Рискованный вы человек. Понимаю, риск — дело благородное, но даже я будучи доктором не пошёл бы на такое. Ситуация слишком серьёзная, — произнёс он, бросив короткий сочувствующий взгляд на безучастное лицо женщины. — Судя по документам и тому, что вы описываете, у неё тяжёлое посттравматическое стрессовое расстройство, отягощённое длительной депривацией. Она видела лицо того, кто её травмировал, и теперь её мозг воспринимает любого чужого человека как угрозу. Она будет бояться каждого шороха, каждого прикосновения. Ей будет казаться, что он её преследует.

    Эд напрягся, наблюдая за реакцией жены, но Эмма лишь смотрела в потолок, будто не слыша этих слов, или делая вид, что не слышит.

    — Что можно сделать? — спросил Эд, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

    — Нужно положить её к нам на короткое время, — врач посмотрел на него серьёзно. — Необходимо медикаментозное вмешательство. Капельницы, препараты, которые снимут острое состояние. Дома вы этого не сделаете. У нас за ней будет хороший уход, круглосуточное наблюдение. Я могу это гарантировать.

    Эд долго молчал, глядя на врача.

    Опять отпустить её. Он боялся, что ей причинят боль. Хотя она и без того слишком достаточно натерпелась.

    Доктор увидел его замешательство и тут же позволил себе успокоить Эдуарда:

    — Да не волнуйтесь вы так, вашу супругу никто не обидит. В моём окружении работают порядочные, любящие люди. Безусловно, любое изменение обстановки для неё сейчас — стресс. Но это необходимо. Иначе она может погибнуть. Её сердечко однажды не справится. Вы понимаете, о чём я говорю?

    Эд понимал. И именно поэтому, глядя на свою жену, он смог лишь едва заметно опустить голову, принимая этот тяжёлый приговор.

    Эмму оформили в отдельную маленькую уютную палату с видом на сад. Эд сидел рядом, говорил с ней, пока медсёстры ставили первую капельницу. На этот раз Эмма не сопротивлялась.

    — Я рядом, — шептал он. — Я каждый день буду приезжать. Ты не одна.

    Через три дня врач сказал, что есть улучшения. Острое состояние снято, она стала спокойнее, меньше вздрагивает. Но домой забирать пока рано.

    — Давайте понаблюдаем хотя бы ещё неделю, и если всё будет без изменений, то я выпишу Эмму домой.

    — Борис Афанасьевич, скажите, я могу с вами серьёзно поговорить? — Эд до сих пор вынашивал свой план гипноза.

    — Конечно, можете. Давайте пройдём в мой кабинет.

    — Итак, я весь во внимании. О чём пойдёт речь?

    — Вы знаете, у меня давно появилась мысль, что Эмме нужно провести сеанс гипноза.

    — Вы в своём уме? Хотите окончательно её добить? Думаете, вас погладят по головке — какой молодец? За неумышленно нанесённый вред здоровью возможно угодить за решётку. Извините, сейчас меня ждут пациенты. Всего вам доброго. Доктор спешно удалился. А Эдуард так и не мог понять почему все боятся гипноза?

    Ещё через неделю Эмму выписали. Дома их встретила Нина Романовна.

    — Моя девочка вернулась. Как я по тебе скучала. Надеюсь, больше ничего подобного не случится, — беспокоилась женщина.

    — Я сам на это надеюсь. Надо Макса набрать. Он звонил мне несколько раз, я не имел возможности ответить.

    — Эд, у меня новости, — послышался голос Макса, как только тот ответил на звонок. Голос адвоката звучал бодро, сразу было понятно, что сегодня хорошие вести. — Ольгу задержали. Сегодня утром. Она пыталась выехать из города, но её запилинговали. И знаешь что? Олег её сдал по полной. Все документы, все счета, все махинации — он выложил всё, лишь бы себе срок смягчить. Теперь ни один из них не избежит наказания.

    Эд закрыл глаза, чувствуя, как с плеч сваливается тяжёлый груз.

    — Спасибо, Макс. Спасибо.

    — Да не за что. Ты как там? Как Эмма?

    — Лучше. Сегодня забрал из клиники. Психиатр сказал, что острое состояние снято. Но она всё ещё боится каждого. Всё ещё кажется, что Олег её преследует.

    — Понятно. Но теперь он ей больше не угрожает. Ни Олег, ни Ольга. Оба сядут. Так что можешь не переживать за неё.

    — Знаю. Спасибо, дружище.

    — Держись. Звони, если что.

    Положив трубку, Эд вернулся на кухню. Нина Романовна убирала со стола.

    — Нина Романовна, — сказал он тихо. — Ольгу сегодня задержали. Так что скоро будет суд.

    Остановившись женщина, вытерла руки о фартук и повернулась.

    — Слава тебе Господи, — перекрестилась она. — Значит, теперь можно выдохнуть.

    Вы знаете Нина Романовна мне нужно срочно вернуться в Воронеж. Это сейчас важно. Прошу вас побыть с Эммой пока меня не будет в городе. За компанию я сейчас более-менее спокоен. Макс меня не подведёт.

    Нина Романовна боялась оставаться одна.

    Эдуард ты думаешь ребенок Эммы жив? Послушай старого пожилого человека. Прошло столько времени. Ты посмотри на Эмму вряд ли на свет мог появиться здоровый малыш. А если уж и родился то вряд-ли он выжил после такого. Эд нужно оставить всё как есть.

    — Ну это мне и предстоит узнать.

    Положив полотенце которым вытирала посуду на стол женщина устроилась напротив.

    — А если он выжил?

    — А если выжил — что ты ему скажешь? Думаешь все такие сердобольные как ты? Ты скорее всего ошибаешься. Эд не подумай что я отказываюсь. Просто пойми мне одной не справиться с ней.

    Поймите она имеет право знать о своём ребенке. А на счёт того что вам сложно извините я как-то не подумал. Но мы решим эту проблему.

    — Тебе не кажется что ей не всё ли равно на ребенка. Мы с тобой говорим она не реагирует. Может, ей так легче. Может, она оставила бы всё как есть. Жила бы и радовалась, что ты её нашёл. Не факт, что найдёшь то, что хочешь. А вот потеряешь — запросто. Её доверие. Её хрупкое равновесие.

    — Нина Романовна, — тихо сказал Эд, — я не могу по-другому. Не могу сидеть здесь и ждать, пока она вспомнит сама. Если там что-то есть — я должен узнать. Ради неё. Даже если ей потом придётся об этом рассказать.

    — Дело хозяйское. — Выдохнула домработница — Гляжу тебя не переубедить.

    — Вы правы. Вот только вам помощницу нужно найти. Знать бы кого. Может из соцзащиты. Завтра же позвоню и попрошу о помощи. Инвалидам как Эмма всё-таки должна назначаться сиделка.

    С утра пришлось звонить в социальную защиту. Кто бы знал что туда не возможно дозвониться. Нервы были на пределе когда на том конце трубки послышался недовольный женский голос. Женщина сразу же принялась уточнять адрес, возраст, группу, и на словах «состояние тяжёлое, нужен человек рядом постоянно» вздохнула так, будто просили достать луну с неба.

    — Извините, я понимаю что вам положена сиделка, но у нас имеются определенные правила, по которым вам смогут назначить соцработника. Нужно явиться к нам с подтверждением инвалидности. И только в четверг придут смотреть на состояние её здоровья.

    Разговор тянулся минут двадцать. Ждать не было времени и это его совсем не устроило. Зато в частном агентстве дело пошло веселее: нашлась женщина лет пятидесяти, с опытом, готовая выйти уже в понедельник, и цена её услуг показалась смешной — после всех сумм, которые за последние месяцы он выложил за одну только надежду.

    Сборы вышли суетливые. Домработница бегала между спальней и прихожей, ворчала себе под нос, укладывая в чемодан рубашки, зарядку, таблетки от давления, которые Эдуард вечно забывал пить, и всё норовила засунуть сверху свёрток с котлетами — «в гостинице-то кормят чем попало». От котлет удалось отбиться, от тёплой кофты — нет: в Воронеже, сказала, ветер такой, что продувает насквозь, а он вечно ходит в одном пиджаке, будто бессмертный. Билет взяли на восемь сорок утра. Время для отъезда ещё предостаточно.

    Перед ужином Эдуард зашёл к жене, сел на край кровати и стал объяснять вслух, как объясняют маленькому ребёнку:

    — Эмма, мне нужно уехать. Это для твоего блага. Пойми, я должен найти твоего ребёнка. И поверь, я это сделаю обязательно. Я не могу оставить это так. Если там, в Воронеже, остался твой сын или дочь, то он должен знать, что у него есть мать. Что ты жива. Я ищу его только ради тебя.

    Он замолчал, прислушиваясь, как за окном шумит ветер, как на кухне Нина Романовна ставит чайник — звон посуды, тихое бормотание, привычные домашние звуки. Всё это казалось таким обычным, земным, а он сидел рядом с женой и говорил о вещах, которые двадцать лет назад перевернули её жизнь.

    — Нина Романовна будет с тобой, — сказал он, осторожно взяв её руку. — Она не даст тебя в обиду. И я буду звонить. Каждый день. Три раза — утром, в обед, вечером. Она будет прикладывать трубку к твоему уху, и ты будешь слышать мой голос.

    Наклонившись, он поцеловал её в лоб — осторожно, боясь спугнуть.

    — Я вернусь, — прошептал он. — И привезу правду.

    Выйдя в коридор, он увидел стоящую у двери Нину Романовну. Она слышала всё — это читалось в её покрасневших, мокрых глазах.

    — Берегите её, — тихо попросил Эдуард.

    — Не сомневайся, — женщина перекрестилась. — Я за неё жизнь отдам.

    — Спасибо огромное за то что вы рядом. — С этими словами Эд направился к себе посмотреть всё ли собрано в дорогу. А Нина Романовна, помолившись в тишине, подошла к Эмме, аккуратно подложила под спину подушки, помогая принять полусидячее положение. Затем открыла раму настежь, чтобы Эмма почувствовала свежесть и ощутила что жизнь продолжается.

    Июльский вечер тёплым ветром ворвался в комнату, принеся с собой запах скошенной травы, далёкий лай собак, пение какой-то птицы, которую Эд так и не научился узнавать. Эмма сидела полусидя, опираясь на подушки и рассматривала Нину Романовну. Кто эта женщина? Морщинистое лицо, седые пряди, выбившиеся из-под платка Потом перевела глаза на окно — на дерево за стеклом, на то, как ветер перебирает его листья. А потом её взгляд остановился на двери, в которую только что вышел Эд. Во взгляде совсем не стоял ужас. Не было той стеклянной пустоты, к которой все привыкли. Было что-то другое.

    Когда ветер дунул сильнее, растрепав её волосы, она медленно повернула голову к окну и закрыла глаза — пытаясь удержать это тепло, эту жизнь, этот миг перед разлукой.

Продолжение следует


       Марина Мальцева
г. Красноярск, 09.11.2026 г.