Мастер Кирилл. 4 часть. Незнакомец
София шла за водой. Коромысло лежало на плечах, деревянные вёдра покачивались в такт шагам, и в каждом из них уже успела намёрзнуть тонкая корочка льда. Она шла вдоль высокого забора, за которым тянулись чужие дворы, и пар от её дыхания поднимался белым облачком, тут же исчезая в морозном воздухе. Щёки горели, руки немели, но она привыкла. Каждое утро — за водой. Каждое утро — этот путь. Каждое утро — этот холод.
А навстречу ей по улице ехали сани.
Мужик из Новгорода — вдовый, лет сорока, в добротном кафтане, с бородой, в которой уже пробивалась седина, — выбрался в Псков по делам. Уж больно хвалили псковский торг, вот и поехал: посмотреть, себя показать, а может, и что прикупить. Лошадь шла ровно, сани скользили по укатанному снегу, и мужик уже предвкушал, как найдёт хороший товар, как поторгуется, как выпьет горячего кипятка в какой-нибудь придорожной харчевне.
Но тут он увидел её.
Она шла вдоль забора — высокая, ладная, в простом полушубке, с коромыслом на плечах. Вёдра покачивались, снег искрился у неё в волосах, а лицо… Лицо было такое, что мужик забыл, куда ехал.
Румянец — свой, не от мороза, а будто изнутри, живой, ровный. Брови — тёмные, густые, как нарисованные. Глаза — светлые, ясные, спокойные. Коса — тяжёлая, выбившаяся из-под платка, — лежала на плече, присыпанная снежной пылью. Она шла, не глядя по сторонам, не замечая никого, и вся была такая ладная, такая складная, что у мужика перехватило дыхание.
Он видел многих. За сорок лет он повидал всяких: и деревенских, и городских, и богатых, и бедных. Но такой красавицы не встречал.
Он дёрнул вожжи. Лошадь остановилась, недовольно фыркнув. Мужик соскочил с саней, бросил вожжи на снег и пошёл к ней, увязая в сугробах, забыв про холод, про торг, про всё на свете.
— Девка! — крикнул он, подходя. — Дай воды напиться!
София остановилась. Обернулась. Посмотрела на него — спокойно, но с опаской, как смотрят на чужого. Он был не местный: и по одежде видно, и по говору, и по тому, как он на неё смотрел. Так у них в Пскове не смотрят. Так смотрят только чужие.
Она молча сняла коромысло, поставила вёдра на снег. Протянула одно.
Мужик взял. Стал пить, а сам глаз с её лица не сводил. Вода была ледяная, обжигала горло, но он не чувствовал. Он смотрел на её брови, на её румянец, на её губы, на её глаза — и не мог оторваться. Он пил медленно, будто вода была не вода, а что-то другое, живое, тёплое. И в этом взгляде было что-то такое, от чего София испугалась.
Мало ли какой человек? Сразу видно — не местный. Мало ли что у него на уме?
— Хороша, — сказал он наконец, оторвавшись от ведра. Не вопрос, не похвала — просто сказал, как говорят о том, что видят. — Чья будешь?
— Ивана-каменщика, — ответила София тихо.
— Каменщика… — повторил он, будто пробуя слово на вкус.
— А звать как?
— София.
Он кивнул, будто запоминая. Потом отдал ей ведро, поблагодарил коротко, по-своему, не по-псковски, и пошёл обратно к саням. Но перед тем как тронуть вожжи, обернулся ещё раз. Посмотрел на неё внимательно, будто что-то решая и только потом сел и поехал.
А София стояла с ведром в руках и смотрела ему вслед.
Сердце у неё билось чаще, чем обычно. Не от страха , а от чего-то другого, чего она ещё не знала. Она видела, как он смотрел на неё. Как пил воду, не отрывая глаз. Как обернулся в последний раз. И думала: «Кто это был? И почему он так на меня смотрел? И что теперь будет?»
Она ещё не знала, что этот человек из Новгорода не просто проезжал мимо. Что он запомнил её. Что он вернётся. И что с этой встречи, здесь, у высокого забора, на морозе, с коромыслом на плечах и вёдрами, покрытыми льдом, начнётся что-то, чего она не ждала.
А мужик ехал дальше по улице и думал: «Вот это встреча. Вот это девка. Такой красавицы я не встречал. И не встречу, пожалуй».
И впервые за много лет, с тех пор как умерла его жена, он почувствовал, что сердце его не умерло. Оно билось. Оно хотело. И оно запомнило.;
Свидетельство о публикации №126110807410