Мастер Кирилл. 3 часть. ДЕТИ
Утро в их доме начиналось до первых петухов. Каждый в семье знал своё дело.
СОФИЯ — старшая, пятнадцать лет. Уже невеста. Ей не надо было кричать — она просыпалась сама, как просыпается скотина, привыкшая к хозяйской руке. Печь надо было растопить до того, как проснутся младшие, воду принести, тесто замесить. София знала: если она опоздает хоть на четверть часа, Прасковья не скажет ни слова, но посмотрит так, что лучше бы сказала.
А София была хороша. Кровь у неё была материнская — та, что все в округе помнили ещё по матери—Марфе. Та же стать, тот же румянец, та же лёгкость в походке, которая не вязалась с тяжёлой работой, но была дана от рождения. В пятнадцать лет она уже была не просто девкой, а невестой — и не просто невестой, а таким товаром, что свахи, проходя мимо их двора, замедляли шаг.
Телом она была налитая, ладная, не худая и не тяжёлая — ровно та, про которую говорили: «добрая девка, спорая». Румянец у неё был свой, не от мороза, не от смущения — просто живой, ровный, натуральный, как у здорового человека, который весь день на воздухе, но не голодает. Брови — тёмные, густые, словно кто-то нарисовал их углём, но при этом ровные, как по нитке. Глаза — светлые, ясные, смотрят спокойно, без испуга и без дерзости. Волосы — густые, тяжёлые, заплетённые в одну косу, такую, что, кажется, оттягивала бы ей голову, если бы шея не была такой крепкой.
В ней всё было на месте. Не было изъяна — ни в лице, ни в теле, ни в руках, которые умели всё: и печь растопить, и тесто замесить, и корову подоить, и полотно выткать, и рубаху сшить, и ребёнка поднять. С малолетства её учили тому, чему учили девочек для замужества: не перечить, не лениться, не болтать лишнего, делать всё молча и хорошо. И она делала — молча и хорошо.
Характер у неё был тихий и добрый — так говорили все, кто знал её. Не сварливая, не злая, не завистливая. Не перечила. Не огрызалась. Делала, что велят, и не спрашивала, зачем. Любая свекровь такую взяла бы с радостью: такая невестка и в доме порядок наведёт, и свекрови слова поперёк не скажет, и сына её обхаживать будет, и детей нарожает — крепких, здоровых, один за другим.
Но было одно большое но.
Приданого за ней не было.
Иван, отец её, хоть и работал не покладая рук, хоть и знал камень так, как мало кто знал, — денег не копил. Не было у него жилки накопительства. Всё, что зарабатывал, уходило в дом: на хлеб, на одежонку, на дрова, на известь и плиту, если своя кончалась. Одёжка — скромная, но чистая. Еда — простая, но каждый день. Дрова — чтобы не замёрзнуть зимой. А отложить, сберечь, припрятать на чёрный день — этого не было. Может, и хотел бы, да не умел. Может, и умел бы, да не из чего было откладывать.
И потому свахи, которые уже заприметили Софию, которые уже навели справки и знали: и телом хороша, и румяна, и брови как нарисованы, и тиха, и добра, и работяща, — уходили не солоно хлебавши. Потому что за девкой — ничего. Ни сундука с добром, ни денег, ни коровы, ни участка. Только руки, спина да характер. А характер — это, конечно, хорошо. Но свекрови и отцы, которые искали своим сыновьям жену, а себе — невестку, считали иначе: характер — это приложение к приданому, а не наоборот.
Так и жила София — красивая, ладная, работящая и бесприданная. Знала ли она, что про неё говорят? Может, и знала. Может, и слышала, как свахи перешёптываются у колодца: «Девка-то хороша… да за душой ни гроша». Но виду не подавала. Не перечила. Делала, что велят, и не спрашивала, зачем. Тихая. Добрая. Такая, которую любая свекровь взяла бы с радостью — если бы не одно большое но.
ЕЛЕНА — тринадцать лет. Поднималась тяжело, тело не слушалось, одеяло из овечьей шерсти держало крепко. Но она знала: надо встать. Прасковья не даст лежать.
Елена была на два года младше Софии — тринадцать. И это, для Пскова XV века, было уже много.
Тринадцать — это не ребёнок. Это девица на выданье, которую пора держать на заметке. Свахи — а их в Пскове было немало, и работали они не за совесть, а за денежку, — брали под надзор девочек лет с десяти. Ходили по дворам, заглядывали в окна, здоровались у колодца, перекидывались словом на торгу, а сами смотрели, запоминали, считали. Кто растёт, как выглядит, какая стать, какая рука, какая походка, какой характер. Всё это записывалось не на бумагу — на память. И память у свах была крепкая, как у торгового человека.
Елена — та была другая, не то что София. Не такая видная, не такая румяная, не такая ладная. Лицом похуже, телом пожиже, характером потише. Не то чтобы дурна — нет, не дурна. Но рядом с Софией она была как вторая свеча рядом с первой: и светит, и греет, а всё ж не так ярко. И свахи это видели. И свахи это запоминали.
Но тринадцать — это уже срок. Если девицу не заприметили к тринадцати, значит, либо она совсем нехороша, либо за ней ничего не дают, либо и то и другое. Елену заприметили — но без восторга. За ней тоже ничего не давали: ни сундука, ни денег, ни скотины. Только руки да спина. А таких в Пскове было много.
Свахи держали её на заметке — но не в первых строках. Так, где-то в середине списка. На случай, если кто-то ищет не богатую, а работящую. Или если кто-то из женихов победнее, кому приданое не так важно, а важна работница в доме.
Елена знала об этом? Может, и знала. Может, и слышала, как Прасковья говорила кому-то: «Еленка-то у нас потише Софьи будет, да и лицом не так вышла. Зато рукодельница — дай Бог всякой». Может, и понимала, что её час придёт позже, чем у Софии, и что жених будет попроще. Но виду не подавала. Делала, что велят. Не перечила.
А что ей оставалось? Тринадцать лет. Девица. На заметке у свах. Без приданого. С тихим характером и работящими руками. Такая, каких в Пскове было много. И такая, каких брали — но не первыми.
АКУЛИНА— двенадцать лет. Вскакивала сразу. Она уже знала: если Прасковья называет по имени — значит, время. Накидывала платок, брала коромысло с вёдрами и выходила в холод. Утро было серое, туманное, пахло рекой и дымом. Колодец был недалеко, но вода была тяжёлая, и возвращаться с полными вёдрами на плечах — это не то же самое, что идти порожняком.
Акулина лицом пошла в отца.
Это было заметно сразу: те же черты, что у Ивана, — широкие скулы, крупный нос, глаза чуть навыкате, — только размытые, смягчённые девичьей молодостью. Лицом она была рябовата — не то чтобы больна, а просто кожа неровная, в мелких отметинах, будто кто-то прошёлся по ней частой гребёнкой. И волосом не туга — коса у неё была жиденькая, светлая, не то что тяжёлая тёмная коса Софии.
Но характером Акулина пошла не в отца и не в мать. Она была хохотушкой.
Откуда в ней это бралось — Бог весть. В доме, где мать умерла, где Прасковья не жалела, где старшие сестры работали молча и не перечили, где отец приходил усталый и засыпал у печи, — в этом доме вдруг росла девка, которая во всём находила шутку-прибаутку. Скажет кто-нибудь слово — она уже подхватила, повернула его так, что все прыснули. Уронит что-нибудь — сама первая смеётся. Обожжётся о печь — не плачет, а приговаривает: «Ой, печка-матушка, никак обнять меня захотела!»
Она была шустрая и находчивая. Всё схватывала на лету — с первого раза, с полуслова. Прасковья скажет: «Акулина, воды», — а она уже с коромыслом за дверью. Скажет: «Акулина, за щепой», — а она уже во дворе. Скажет: «Акулина, куда ты опять?» — а она уже вернулась. И всё это с улыбкой, с прибауткой, с таким видом, будто не работа, а игра.
В семье её все любили. Даже Прасковья — суровая, нежалостливая Прасковья, которая не жалела никого, потому что её не жалели, — прощала ей всё. Акулина могла опоздать, могла напроказить, могла перевернуть горшок с кашей или разлить воду, — и Прасковья только вздыхала, качала головой и говорила: «Ах ты, вертушка!» — и не могла долго злиться. Не получалось у неё. Что-то в этой девке обезоруживало даже её.
В округе Акулину знали все. И любили. За отзывчивость, за простоту, за то, что она со всеми одинаково — и со стариком, и с ребёнком, и с богатым, и с нищим. За то, что на её лице всегда была улыбка, и эта улыбка была настоящая, не для виду. За то, что она умела рассмешить, когда другим было не до смеха.
Всем бы такое. Да не всем Бог даёт такого счастья — быть лёгким по характеру и весёлым. Каждому своё: одной красота, другой ум, третьей рукоделие. А Акулине достался дар. Тот самый, который не купишь и не выучишь, — дар быть светом.
Отец души в ней не чаял. Для него она была лучиком света в этом доме, где всё было серо от работы и забот. Когда он приходил вечером — усталый, молчаливый, с руками, которые не отмывались от извести, — первая к нему навстречу неслась Акулина. Она не ждала, пока он сядет, не ждала, пока он скажет слово. Она подлетала, обхватывала его за шею, и что-то говорила — быстро, звонко, с прибауткой, — и Иван, который весь день держал на плечах камень, вдруг улыбался. По-настоящему. Впервые за день.
Может, она была некрасива. Может, лицом рябовата и волосом жидкая. Может, за ней тоже ничего не давали. Но в этом доме, где мать умерла, где Прасковья не жалела, где старшие работали молча, — Акулина была тем, что держало всех. Она была не приданым и не красотой. Она была счастьем.
Степан — старший из братьев, четырнадцать лет. Он уже второй год ходил с отцом на стройку. Не как мастер, конечно, — как подсобник: носил камни, месил известь, подавал. Отец брал его потому, что сын — это работник. Девок сбыть с рук, а парней — в дело. Степан был крепкий, широкоплечий, молчаливый. Он любил отца, любил камень, любил тяжесть в руках. Он уже понимал: его жизнь — в стене, в кладке, в лесах. И его это устраивало.
ФЁДОР— второй из братьев, десять лет. Он был другой: живой, любопытный, с глазами, которые всё замечали. Он ещё не ходил на стройку — мал, но уже крутился возле отца, когда тот приходил домой, расспрашивал, разглядывал инструменты. Иван отмахивался, но иногда, устало улыбнувшись, объяснял что-нибудь: зачем нужен отвес, почему камень кладут именно так. Фёдор запоминал. Он был из тех, кто хочет понять, а не просто сделать.
КИРИЛЛ — пять лет. Спал на печи, в тепле, укрытый старым тулупом. Он был маленький, и ему прощалось многое. Прасковья поглядывала на него и думала: мальчишка. Вырастет — будет отцу помощник. Девки — это другое. Девок надо сбыть с рук. Скорее. Пока не засиделись. Всё равно замуж заберут — будет работница в чужом доме.
Кирилл тянулся за Фёдором. Фёдор был ему ближе всех — не сестры, не старший Степан, а Фёдор, который ещё сам мальчишка, но уже смотрел на вещи внимательно и мог что-то объяснить.
— Степан, вставай! На стройку! Отец ждёт!
Степан вставал без слов, натягивал рубаху, подпоясывался, выходил.
— Фёдор. Щепу. Потом — к отцу!
Фёдор вскакивал, и живо бежал за мешком для щепы. Кирилл, ещё сонный, сползал с печи и шёл за ним — ему тоже хотелось быть при деле.
Кирилл кивал. Он знал: щепу собирать — это и его дело. Щепа шла на растопку. Он собирал её в старый мешок и гордился, что и он что-то делает для дома.
Завтрак был простой: каша из ячменя, хлеб, иногда — если повезло — кусок сала или рыбы. Летом — репа, редька, зелень. Зимой — солёная капуста, грибы, что насобирали в лесу. Ели молча. Отец ел быстро, не глядя на еду, — он думал о работе, о камне, о том, сколько успеет положить до обеда. Девки ели медленнее, но тоже молча. Прасковья ела и смотрела: кто сколько съел, кто не дожевал, кто отломил лишний кусок хлеба.
После завтрака отец уходил. Дверь хлопала, и в доме становилось тише. Прасковья распределяла работу:
— София — печь, вода, тесто. Елена — полы, курятник. Акулина — бельё, зола, щёлок. Кирилл — под ногами не путайся, а потом — щепу собирать.
К обеду возвращался отец. Ел быстро, снова уходил. К вечеру такой усталый, молчаливый, с руками, которые не отмывались от извести. Он садился у печи, ел, и засыпал там же, не дойдя до постели.
Дни шли за днями. София знала: скоро её отдадут. Пятнадцать лет — уже невеста. Может, к весне, может, к осени. Придут сваты, отец договорится, и её заберут в чужой дом. Она не боялась. Она знала: так надо. Всех отдавали. И её отдадут. И она будет работницей в чужом дому. Как Прасковья. Как все.
А утром снова скрипела дверь. Отец уходил на стройку. София растапливала печь. Елена подметала полы. Акулина шла за водой. Прасковья смотрела на них и не жалела. Жизнь была такая.
Кирилл рос среди камня и пыли. Едва научившись ходить, он уже тянулся к отцовским инструментам, а чуть подрос — стал бегать с братом Фёдором на стройку, где Иван ворочал тяжёлые плиты. Мальчик видел, как из грубого камня рождаются стены, как они растут вверх, к небу, как поднимаются арки и своды. Он ещё не понимал, что это — его будущее. Но глаз его зорко схватывал всё: как отец проверяет отвесом ровность кладки, как ищет нужный камень, как укладывает его так, чтобы он лёг навечно.
Псковский каменщик XV века — это не просто работник. Это человек, который знает толк в своём деле: он умеет читать камень, чувствовать его вес, понимать, какой угол нужен для прочности. Иван, как и его предки, строил на совесть. Его стены стояли десятилетиями, а то и веками. Он не был богат, но и не бедствовал — хватало на хлеб, на одежду, на дрова зимой.
Вечерами, когда вся семья собиралась у печи, Иван рассказывал детям о том, как строят храмы, как ставят леса, как закладывают первый камень. Дети слушали, затаив дыхание. А маленький Кирилл, сидя напротив отца, глядел на него горящими глазами — и в этих глазах уже тогда светилось что-то большее, чем просто детское любопытство.
Никто тогда не знал, что этот голосистый мальчишка, лишившийся матери в первые дни жизни, однажды поднимется над городом — и весь Псков увидит, на
что способен сын каменщика Ивана.
Свидетельство о публикации №126110801635