Мастер Кирилл. 2 часть. Прасковья
Прасковья была совсем не похожа на Марфу.
Это было заметно сразу, с первого взгляда: две родные сестры, но две совершенно разные породы. Марфа высокая, статная, с румянцем во всю щёку, с косой тяжёлой, с лицом, которое просило терема. Прасковья — ниже, суше, темнее, с руками, которые знали и серп, и прялку, и коромысло, но не знали, что такое праздность. Лицом она была не то чтобы дурна — нет, не дурна. Но рядом с Марфой она была как полынь рядом с розой: и растёт на той же земле, и солнце одно светит, а всё ж не то.
Как будто и не родные были вовсе. Но что поделать , судьба такая.
А смерть сестры ей, как бы и на руку. Прасковья сама себе в этом не признавалась, даже думать боялась, но где-то в глубине души знала: да, на руку. Что бы она делала в деревне, где одни старики и остались? Кому она там нужна? Кому её красота, её руки, её сила? А тут город. Дом. Почти свой дом. И она — почти хозяйка.
Почти.
Это «почти» жгло её больше всего. Она не была хозяйкой. Она была помощницей. Тёткой. Приживалкой. Женщиной, которую взяли в дом из милости, из необходимости, из родственного долга. Она делала всё, что делала бы жена: вставала до петухов, следила за девками, распределяла работу, считала хлеб, штопала рубахи, лечила простуженных, укладывала спать младших. Но она не была женой. И это было самое горькое.
Она хотела, чтобы Иван на неё посмотрел. Не как на помощницу по хозяйству. Не как на тётку, которая присматривает за детьми. А как на жену. Как на женщину.
И она старалась. По-бабьи, как умела. Хвостом крутила — так, как крутят хвостом деревенские девки, когда хотят понравиться: повернётся так, чтобы видно было, что не совсем уж она и худа, что есть в ней ещё что-то; пройдёт мимо, чтобы платок чуть съехал на плечи; улыбнётся — не часто, а так, чтобы Иван заметил; скажет что-нибудь — не про кашу и не про щёпу, а про что-нибудь другое, чтобы он поднял глаза от своей усталости и посмотрел на неё.
А Иван — дурак! — не замечал.
Он приходил усталый, ел, засыпал у печи. Утром уходил затемно. Он видел в ней то, что видел: тётку. Прасковью. Женщину, которая присматривает за его детьми. Помощницу. Он не видел в ней женщину. И это было обидно до слёз.
Как приворожить его к себе?
Она думала об этом часто. Лежала на лавке у печи, смотрела в потолок и думала. Как присушить? Как сделать так, чтобы он посмотрел на неё и увидел не тётку, а жену? Как приворожить его к себе — так, чтобы никуда не делся, чтобы понял, что без неё пропадёт, чтобы захотел её — не как помощницу, а как бабу?
Она уже думала бабку-травницу поискать. Такую, которая знает травы, знает слова, знает, как присушить человека, как привязать его к себе, как сделать так, чтобы он смотрел только на тебя. Такие бабки были — в деревнях, в слободах, за стенами. К ним ходили. У них спрашивали. Им платили — кто чем: кто курицей, кто холстом, кто деньгой.
Но Прасковья боялась Бога.
Она была не из тех, кто не верит. Она верила — по-настоящему, как верили в те времена и в Бога, и в чёрта, и в то, что за колдовство можно поплатиться так, что мало не покажется. Она знала, что травы и слова — это не просто так. Это грех. Это то, за что Бог наказывает — и её, и детей, и Ивана, и весь дом. И она боялась. Боялась, что если пойдёт к бабке, если попросит присушить, — то не поможет, а навредит. И тогда уже точно ничего не будет. Ни Ивана, ни дома, ни жизни.
Так и жила: хотела, старалась, крутила хвостом — и боялась. А Иван не замечал. А она смотрела на него, когда он спал у печи, и думала: «Господи, ну что ж ты такой дурак? Ну посмотри же на меня. Ну увидь же. Я ж тут. Я ж рядом. Я ж для тебя — всё».
Прасковья долго мучилась.
Она думала об этом и днём, и ночью. Когда месила тесто, когда носила воду, когда укладывала младших спать. Она смотрела на Ивана — усталого, молчаливого, с руками, которые не отмывались от извести, — и думала: «Господи, ну почему? Почему я не могу просто быть его женой? Почему всё так?»
Она знала, что это грех. Знала, что церковь не одобрит. Но она надеялась. Может, батюшка скажет, что можно? Может, найдётся какой-то выход? Может, Бог простит, если они будут жить тихо, по-доброму, никого не обижая?
И однажды она решилась. Она пошла в церковь — не в ту, куда ходила обычно, а в другую, подальше, где её не знали. Поставила свечу перед иконой Богородицы, постояла, собираясь с духом. Потом нашла батюшку — старого, седого, с добрым лицом, но строгими глазами.
— Батюшка, — сказала она тихо. — Можно спросить?
— Спрашивай, дочь моя.
Она набрала воздуха и выпалила быстро, чтобы не передумать:
— Может ли мужчина жениться на сестре своей умершей жены? Если жена умерла, а сестра жива, и она… она могла бы заменить её. Для детей. Для дома. Для него.
Батюшка посмотрел на неё внимательно. Долго. Он всё понял — она видела это по его глазам. Понял, о ком речь. Понял, кто она.
— Дочь моя, — сказал он мягко, но твёрдо. — Ты говоришь о свойстве. Это — связь через брак. И церковь наша считает её равной кровному родству. Муж и жена — одна плоть. А значит, сестра жены — это как сестра мужа. Жениться на ней нельзя. Это запрещено канонами.
Прасковья стояла, опустив голову.
— Но почему? — спросила она шёпотом. — Почему? Я же не чужая. Я же… я же люблю их. Всех. И его. Я же не для греха, а для жизни.
Батюшка вздохнул.
— Потому что так установлено от начала. Чтобы не было смешения в роду. Чтобы не было соблазна для других. Чтобы люди не думали, что можно брать сестёр одну за другой, как вещи. Церковь смотрит не только на твоё сердце, дочь моя. Она смотрит на порядок. А порядок таков: нельзя.
Он помолчал. Потом добавил, тише:
— Я вижу, что ты не для греха. Я вижу, что ты добрая. Но закон есть закон. Если ты пойдёшь против него, ты согрешишь. И он согрешит. И дети его — они тоже будут в этом грехе, потому что будут жить в доме, где закон нарушен. Не делай этого. Не бери грех на душу.
Обратно домой
Прасковья вышла из церкви и поплелась обратно.
Ноги были тяжёлые, как камень. Она шла по улице, не видя ничего: ни людей, ни домов, ни неба. Внутри было пусто. Как будто кто-то взял и вынул из неё всё — надежду, мечту, желание. Осталось только это: она — тётка. Приживалка. Женщина, которая живёт в чужом доме и присматривает за чужими детьми.
Она вернулась к дому Ивана, постояла у двери, вытерла лицо. Надо было входить. Надо было делать вид, что ничего не случилось. Надо было быть просто тёткой.
Она открыла дверь и вошла.
Иван сидел у печи, чинил что-то. Поднял голову:
— Ты где была?
— В церкви, — сказала она коротко. — Свечку ставила.
И пошла к печи — месить тесто. Делать то, что делала всегда. Быть тем, кем была всегда. Просто тёткой. Просто Прасковьей. Просто женщиной, которая любила — и которой нельзя.
А вечером, когда все уснули, она лежала на лавке у печи, смотрела в потолок и думала: «Значит, так. Значит, Бог не велит. Значит, буду жить, как жила. Буду тёткой. Буду для них. Буду просто». И слёзы текли по её лицу — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал.
Свидетельство о публикации №126110801453