Далее
окуривают порталы и двери
состарившиеся, но крепкие на Достоевской: утомительнее
нытья Моца'рта, тонкий аромат бедности
резным плющом мерцающим обвил и въелся
въ входные группы, задавая начало
ольфакторной мистерии Петербурга. Гости —
в повязках на глазах. Тут и Фёдор Михайлович Ктулху,
и граф Влад третий-кришнаит, Иван Тургенев — нервный эльф —
не то с бидди, не то с косячком изобилия.
Ведающему достаточно.
Заведующий не поймёт.
Что-то пошлое вроде Сезанн и cr;ne.
Золотое ничто. Кто ты, кадочник?
Отчего твоя форма гудит от немот,
лишена формы вовсе, как тот perroquet,
что невидим, поскольку павлин и фазан
в одном? Класс, потесняющий класс?
О, тщета. Колебаний среды пот и грязь.
2
А б
н с
щ ъ
в
ж
с
э.
3
Язык как хаос. То, что нужно расщепить
в уме, как если
язык система, множество, число
в уме, привыкшем сощеплять,
но действующем как хаос.
Да и стройность речи не говорит о
системности языка.
Огласовки раззвездий
не озвучивают окончание всего —
немое хлюпанье за кадром света,
параллельно стопнутого темнотой.
Кристалл постороннего — норма
соц-единицы — наблюдает через стёклышко,
равнодушно не предчувствуя упадок,
последовавший мягко,
уступчиво, меланхолично, не встречая
сопротивления
. д
й
р
т , —
а б в г д е з й к л м н п р с т ф х ц ш.
-1
не шапкой в рукав жаркой шубы степей,
но шубой, любой, без каких-то затей
испитую слизистую оберни,
глядеть утомлённую, хавать огни,
будто ямы сглатывает колесо
в отчуждении, слитном с его полосой.
Будто образность сверзивается в бардак.
И язык как хаос, да хоть бы и как
система, —
всё лучше, чем речь, и чем что-то.
Будто шапку поглубже в рукав, вещь — в неё, —
выворачивая до проекции чёрной,
отливающей белым линялым, тенистым,
дыры. Полдень утешный и мягкий.
Бесконечное право на отчуждение.
Умиротворяющая исповедальность воды.
Свидетельство о публикации №126110708615