Стандарт масштабный, мировой
СТАНДАРТ МАСШТАБНЫЙ, МИРОВОЙ
Поэтическое произведение
к очерку «Скапитализдили жизнь»
https://proza.ru/2026/08/01/267
-----------------------
Это — стандарт.
Масштабный.
Мировой.
Штампованный, как слиток золотой.
Смотри:
Она идёт.
Вдоль улиц.
Сквозь века.
На редкость длиннонога,
Безнадёжно легка.
Гитары гибкий стан — изгиб земной орбиты.
Все контуры — по ГОСТу! — плавно сшиты.
Кудрявый водопад — чтоб мочки ушек скрыть,
Чтоб тайну их нелепую... не выдать, не раскрыть.
А там — в кудрявом сумраке, где прячется секрет,
Лукаво подмигнёт
бриллиантовый
свет.
Глупышка?
Может быть.
Горделиво–носата.
Такая простота — дороже экспоната!
И губки.
Те самые.
На праздник — алый след:
Взлетит малиновая бабочка — бантом в зенит.
Нет, не бант.
Это — вызов!
Это — моды каприз!
Это — чтобы мужчина… смотрел только вниз!
Глаза.
Раскосые глаза.
Куриное яйцо?
Да хоть бы и планета —
в подсвеченное лицо!
Белки–фонарики!
Огромные!
Белёсые!
До одури невинные, до чёртиков серьёзные.
Стандарт.
Железный стандарт.
Вселенский эталон.
С какой стати — ОНА?
С какой стати — ОН
вплетает её в сны, как в программный код?
Миллионы — «за»!
Миллиарды — «против»!
А мир — идёт.
А мир — глядит.
А мир — боготворит
эту форму.
Эту выточенность.
Эту... пустоту.
Красиво?
Да.
Невыносимо–красиво.
До щемящей боли.
До самой сердцевины!
Всемирный мужской стандарт —
кукольный идеал —
которого я так
безжалостно
ждал.
Или — не ждал?
Сам не знаю.
Путаница в крови.
Смешались — нежность, расчёт, ожиданье любви.
Откуда эта порода?
Откуда эта печать?
Бесконечная «эльфовость»?
Бойкая «кукольность»?
Молчать!
Слышите — гул столетий?
Слышите — скрип кулис?
Это манекенщица истории — делает шаги вниз.
С подиума — в быт.
С глянца — в промозглый сад.
Свет, направленный в спину, — как приговор, как парад!
Что за зеркалом скрыто?
Какая дрожь за щекой,
за этой осанкой,
за этой
притворной тоской?
Бриллианты — холодные точки.
Глаза — отраженье витрин.
Стандарт, превращённый в религию среди мужчин.
Мы любим конструктор.
Мы любим чертёж.
Мы в профиль красивый — как в веру свою —
безнадёжно
и слепо
поём:
«Вот она!
Вот — предел совершенства!
Вот — идеал без изъяна!»
А бабочка–бант, эта странная, эта пьяная
крылатая хрупкость,
присевшая на губах —
она же ведь тоже — от страха!
Она же — от слова «Ах!».
Но мы не читаем по лицам.
Мы смотрим в контур, в разрез.
Мы меряем мир через призму
земных и земных чудес.
Длинноногая...
Пышная...
В кудрях — тугой лабиринт...
Мир строит её — как полёт.
Мир строит её — как миф.
И пускай говорят, что это лишь плод фантазий,
пустое,
поверхностное,
гладкое
недоразуменье —
она входит в зал.
И, как электрический ток — в провода,
врывается в наше
сумасшедшее,
вечное,
мужское
зренье.
Взгляд!
И снова — взгляд.
Миллиард на миллион.
Стандарт — наш единственный
(и, значит, неверный!)
закон.
И если однажды — когда-нибудь, через века —
эта хрупкая тень станет вдруг чересчур тяжела,
если вдруг под «гитарой» проступит земная усталость,
если спрячется искра, что в линзах овальных смеялась, —
что мы скажем тогда?
Что останется нам от мечты,
очищенной, выверенной до пустой чистоты?
Где искать оправдание страсти — слепой, однобокой,
если рухнет стандарт, ставший нам колыбелью высокой?
Посмотрите: она замирает у края времён.
Как расплавленный воск — из горячих, из белых племён.
Этот профиль точёный, застывший в преддверье молитвы,
не для жизни рождён — для какой-то безмолвной битвы.
За внимание глаз.
За привычку восторженно верить
в безупречность фигуры, что мерят, и мерят, и мерят…
Наши губы сухи.
Наши пульсы стучат невпопад.
Нам не важно, кто прячется там, за фасадом, назад.
Нам не важно, о чем эта бабочка с крыльями цвета,
ведь важнее, что бант — в лепестках золотого рассвета.
А ведь где-то внутри, за огромным белком–фонарём,
бьётся то, что мы в суматохе стандартов сожрём,
поглотим, не заметив — своим восхищённым прицелом.
Мы любим конструкцию.
Мы любовались бы телом,
если б тело — душа!
Но привычка сильней, чем прозренье.
Этот лик — наважденье.
Святое — моё! — искаженье.
О, стандарт!
Ты — незыблем.
Ты — клятва в ночи без ответа.
Ты — распятие глянца в тени проходящего лета.
Ты — наш собственный плен.
Добровольно–возвышенный ад.
Длинноногая вечность.
Модельный...
Навеки...
Стандарт.
И все же —
постой.
Не уходи.
Оглянись!
Ведь где-то за сеткой привычных, выверенных линий,
там, где ломается свет, превращаясь в бессильную синь,
там пульсирует что-то живое — сильней, чем идея,
чем гордый изгиб, чем фасон, что, быть может, стареет.
Там — дрожь.
Там — вопрос, не заученный в строгих овалах лица.
Там женщина — та, что всегда до конца, до венца,
а не просто витринный остов, натянутый кожей.
Мы сами её создали!
Мы сами — на что-то похожие —
лепили из страхов, из снов, из провалов мужских,
забыв про живое, что бьётся в извивах морских,
в течении жизни,
в обычном, неярком, не–глянцевом дне.
Мир выдохся.
Он устал от того, что дано по весне —
от бабочек алых, от кукол, застывших в движенье.
Нам хочется — чтобы дыханье!
Нам хочется — соприкосновенья!
Но — вновь загорается лампа.
И снова — чертёж.
И мы замираем, как будто входим под нож
своей же эстетики — тонкой, безжалостной, резкой.
Мы верим стандарту.
Мы брошены, словно под рельсы.
И в этом вся боль:
что любим не их, а проект.
Что ищем ответ — там, где пусто, где блёклый эффект.
Что губы — не губы, а только магнит для тоски.
А бабочка–бант...
Боже мой, как она... далеки!
Как долго она ещё будет нести этот груз —
наш общий,
наш личный,
всемирный,
бессонный союз?
Пока не остынем?
Пока не разбита доска?
Пока в нас ещё не иссякла...
всемирная...
эта...
тоска.
Смотрите: идёт.
Вдоль улиц.
Сквозь призму витрин.
Стандарт.
Идеал.
Среди нас.
В окруженьи мужчин.
А мы — по привычке —
молчим.
Мы опять — боготворим.
Мы снова горим —
в этом холодном,
кукольном,
вечном
огне.
И снова — как прежде.
Как в первый, как в сотый раз!
Словно мы видим мир — лишь в оправе её гримас.
Она не спешит.
Она знает свою тишину.
Она превращает нас в узников — в плен, в целину,
где только одна борозда — пролегла до бровей,
где нет ничего, кроме контуров, теней и путей.
А бабочка —
что же?
Она продолжает порхать.
Она разучилась бояться, она разучилась дышать
чем-то иным, кроме блеска приколотых крыл.
Этот «праздник» — как будто
последний влюблённый наш тыл.
Мы прячемся в нём.
От усталости.
От пустоты.
От того, что ломаются в буднях — любые мосты.
Ведь если убрать эти блики, этот лак, этот свет,
если выключить всё — этот громкий и мерзкий расцвет —
что останется в ссадинах наших мужских вечеров?
Тишина?
Стыдоба?
Шелест павших на землю миров?
Но нет.
Мы опять поднимаем негласный наш щит.
Мы смотрим в глаза — там, где свет электрический спит,
там, где белки?, словно линзы нездешней луны,
отражают — все наши — все наши — все наши сны!
Это — вера в фасад.
Это — поиск спасенья в стекле.
Это — самое крупное наше, постыдное «всё» на земле.
Стандарт!
Монумент!
Обаяние пустых площадей!
Она идёт.
Между нами.
По краю — случайных людей.
И мы — как один.
Как проснувшийся в полночь отряд.
Провожаем её.
Бесконечно.
Глубоко.
...Глаза — в шоколад?
Нет, в эти зрачки, где пульсирует вечный вопрос:
«Кто вы сами-то, люди?
Кто я, в этот миг, до волос,
до бриллианта в ухе, до алой упряжки бантов?»
Но мы не слышим.
Мы в коде.
Мы выше любых — немостов.
Мы — рабы чертежа.
Мы — соавторы этой беды.
Мы боимся дождаться — самой простой и чистой воды.
Нам подавай — безупречность.
Нам подавай — холодок.
Даже если внутри у неё — замирает толчок,
даже если она — лишь усталая, нежная плоть,
которую время старается сгладить,
смыть,
побороть...
Но покуда блестит —
мы не будем её замечать.
Нам привычнее — этот стандарт —
без конца
воспевать.
Пусть он кукольный.
Пусть.
Пусть — фальшивый, до слез, до костей.
Это — наш идеал.
Среди серых, земных,
непрощённых
людей.
...И всё-таки — жди.
Погоди!
Останови этот бег по орбите.
Ты видишь?
Вся жизнь — на одной, на тончайшей нити.
Всего лишь — на нити, которой пришит этот бант.
Всего лишь — на искре, которой ослеп наш талант.
Всмотритесь в разрез,
в эту линию — грань мирозданья,
где нет ни имён, ни судеб, ни тайного знанья,
где только одна, доведённая до абсурда, черта —
прекрасная...
пустая...
как вымысел — прямо с листа.
А мир — продолжает дрожать в ожиданье ответа.
Внутри этой формы — не жизнь, а предчувствие света.
Подумать — какая нагрузка на девичьи плечи!
Нести эталон.
Укрощать — и пугать! — своей речью,
которой не слышно, ведь губы заняты блеском!
Прикованы взглядом к бетонным, бездушным перелескам.
Мы строим её, как строят великие храмы —
из личных надежд, из детских, забытых нами.
Нам нужен — каркас.
Нам нужен — отвес и уровень.
Чтобы, упав в этот лик, не чувствовать — кто мы, поверь!
Мы прячемся в нём.
За раскосость, за белки–фонари.
Мы требуем:
«Сияй!
Не гасни!
Светися!
Гори!»
А что, если вдруг —
это зеркало треснет упрямо?
Если сквозь этот «стандарт» — пробьётся уставшая драма?
Если блестящая бабочка — с крыльями в пыль перетрётся?
Кто из нас первый
в лицо этой правде —
смеётся?
Никто.
Мы привыкли.
Мы впаяны в этот эскиз.
Мы смотрим не вверх, а — по заданной норме —
вниз.
Туда, где «гитара» сулит нам покой и забвенье,
где куклы–принцессы даруют нам... не удивленье —
отдохновенье!
Стандарт — это способ прожить, не касаясь вопросов.
Проплыть на корме, не видя — откуда матросы,
какой их удел, за что они держат штурвал.
Мы любим проект.
Нам чертёж — и роднее, и милее всех скал!
И пусть она ходит.
И пусть бриллианты лукавят.
Пусть правила эти — историю нашу — правят.
Мы будем смотреть.
Мы будем мечтать об одном —
о том, что когда-то — за этим стеклом, за окном —
за этой обёрткой, за бабочкой — дивной, небесной —
проснётся душа.
По-настоящему.
Тихо.
И честно.
Но — это потом.
А сейчас — посмотрите, какая!
Идёт!
Вдоль истории.
Вся — из стандарта.
Вся — мировая.
Зажмурьтесь!
Она входит в жизнь — как прощальный аккорд.
Прекрасна.
Безмолвна.
Безупречна.
В стандарт возведённый — наш вечный —
влюблённый —
ворт.
И сердце опять — в метроном.
В такт.
В этот бешеный, выверенный ритм.
Бог с ним, что этот стандарт — не Бог, а просто большой лабиринт,
из которого нет и не будет — забудьте! — обратного хода.
Это наша природа?
Или — просто дурная, столетняя, злая порода
бессонницы?
Посмотрите: она остановилась у светофора.
Всего на секунду.
Для короткого, важного разговора
с невидимым зеркалом мира.
С тем, кто рисует её —
каждый день,
каждый час,
каждым вздохом,
каждой частицей жилья!
А там, где присела малиновая, бабочка–бант, —
дрожит,
как над пропастью шаткий, больной лейтенант,
ощущение близости катастрофы.
Мы все — драматурги.
Мы сами пишем для куклы её биографию!
Мы требуем: «Будь!».
Мы требуем: «Стройность — закон!».
Мы заставили мир — преклонить этот бедный, сметённый закон
пред ликом, чьи белки–фонарики слепят глаза!
(А может, в них — просто вода?
А может, в них — просто гроза,
которую мы не хотим призывать, чтобы не разрушить уют?)
Миллионы мужчин — по-прежнему — ждут.
По-прежнему — алчут.
По-прежнему — жаждут касанья,
хотя точно знают:
там — пустота, в этом самом «созданье».
Там зеркало,
ветошь,
притворство
и праздничный блеск,
но если ты вырвешься — в холод! — в какой-то далёкий, лесной перелесок,
там станет невыносимо...
неправильно...
страшно...
И ты побежишь — от свободы! — к стандарту, который нам вечно важен.
К походке.
К изгибу.
К кудрям, закрывающим уши —
чтобы не слышать, как тихо кричат эти хрупкие, тонкие души,
в которых, быть может, когда-то — до глянца — сияло зерно,
да нами — о боже! — на веки веков — проклято, продано и сожжено.
Мы — мастера идеалов.
Мы лепим их так, чтоб потом... умирать от тоски.
Чтобы сжимались до хруста в кулаках — мужские, холодные, злые виски.
А она — продолжает идти.
Сквозь гул.
Сквозь эпоху.
Сквозь наше «мне худо» и вечное «мне так неплохо»!
Сквозь время, которое учит: «не верь, не проси, не вглядывайся».
Смотри — и дыши этим ядом.
Смотри — и, пожалуйста, не просыпайся.
Ведь если ты вспомнишь, что значит — «живое», «земное», «простое»,
ты выйдешь из строя.
Ты выпадешь из этой стройной, отлаженной, светлой системы,
где губы–магниты — единственные и главные наши проблемы.
Где кудри — опора.
Где ноги — маршрут до небес.
А бабочка — символ того, что в стандартах всесилен, безумен и вечен...
человек–эквивалент,
потерявший себя в суете этих вечно подкрашенных лент.
Ну что же.
Идём!
Вслед за ней.
По бульварам, по стенам, по лицам.
Покуда стандарт наш — как голубь ручной — на плече.
Масштабный.
Мировой.
-----------------------
ПОДПИСЬ
https://proza.ru/2024/07/30/1166
2026–08–01
-----------------------
Свидетельство о публикации №126110701586