Стандарт масштабный, мировой

-----------------------

                СТАНДАРТ МАСШТАБНЫЙ, МИРОВОЙ

                Поэтическое произведение
                к очерку «Скапитализдили жизнь»
                https://proza.ru/2026/08/01/267

-----------------------

                Это — стандарт.
                Масштабный.
                Мировой.
                Штампованный, как слиток золотой.

                Смотри:
                Она идёт.
                Вдоль улиц.
                Сквозь века.
                На редкость длиннонога,
                Безнадёжно легка.

                Гитары гибкий стан — изгиб земной орбиты.
                Все контуры — по ГОСТу! — плавно сшиты.
                Кудрявый водопад — чтоб мочки ушек скрыть,
                Чтоб тайну их нелепую... не выдать, не раскрыть.

                А там — в кудрявом сумраке, где прячется секрет,
                Лукаво подмигнёт
                бриллиантовый
                свет.

                Глупышка?
                Может быть.
                Горделиво–носата.
                Такая простота — дороже экспоната!

                И губки.
                Те самые.
                На праздник — алый след:
                Взлетит малиновая бабочка — бантом в зенит.

                Нет, не бант.
                Это — вызов!
                Это — моды каприз!
                Это — чтобы мужчина… смотрел только вниз!

                Глаза.
                Раскосые глаза.
                Куриное яйцо?
                Да хоть бы и планета —
                в подсвеченное лицо!

                Белки–фонарики!
                Огромные!
                Белёсые!
                До одури невинные, до чёртиков серьёзные.

                Стандарт.
                Железный стандарт.
                Вселенский эталон.
                С какой стати — ОНА?
                С какой стати — ОН
                вплетает её в сны, как в программный код?

                Миллионы — «за»!
                Миллиарды — «против»!
                А мир — идёт.
                А мир — глядит.
                А мир — боготворит
                эту форму.
                Эту выточенность.
                Эту... пустоту.

                Красиво?
                Да.
                Невыносимо–красиво.
                До щемящей боли.
                До самой сердцевины!

                Всемирный мужской стандарт —
                кукольный идеал —
                которого я так
                безжалостно
                ждал.

                Или — не ждал?
                Сам не знаю.
                Путаница в крови.
                Смешались — нежность, расчёт, ожиданье любви.

                Откуда эта порода?
                Откуда эта печать?
                Бесконечная «эльфовость»?
                Бойкая «кукольность»?
                Молчать!

                Слышите — гул столетий?
                Слышите — скрип кулис?
                Это манекенщица истории — делает шаги вниз.
                С подиума — в быт.
                С глянца — в промозглый сад.
                Свет, направленный в спину, — как приговор, как парад!

                Что за зеркалом скрыто?
                Какая дрожь за щекой,
                за этой осанкой,
                за этой
                притворной тоской?

                Бриллианты — холодные точки.
                Глаза — отраженье витрин.
                Стандарт, превращённый в религию среди мужчин.

                Мы любим конструктор.
                Мы любим чертёж.
                Мы в профиль красивый — как в веру свою —
                безнадёжно
                и слепо
                поём:

                «Вот она!
                Вот — предел совершенства!
                Вот — идеал без изъяна!»

                А бабочка–бант, эта странная, эта пьяная
                крылатая хрупкость,
                присевшая на губах —
                она же ведь тоже — от страха!
                Она же — от слова «Ах!».

                Но мы не читаем по лицам.
                Мы смотрим в контур, в разрез.
                Мы меряем мир через призму
                земных и земных чудес.

                Длинноногая...
                Пышная...
                В кудрях — тугой лабиринт...
                Мир строит её — как полёт.
                Мир строит её — как миф.

                И пускай говорят, что это лишь плод фантазий,
                пустое,
                поверхностное,
                гладкое
                недоразуменье —
                она входит в зал.

                И, как электрический ток — в провода,
                врывается в наше
                сумасшедшее,
                вечное,
                мужское
                зренье.

                Взгляд!
                И снова — взгляд.
                Миллиард на миллион.
                Стандарт — наш единственный
                (и, значит, неверный!)
                закон.

                И если однажды — когда-нибудь, через века —
                эта хрупкая тень станет вдруг чересчур тяжела,
                если вдруг под «гитарой» проступит земная усталость,
                если спрячется искра, что в линзах овальных смеялась, —
                что мы скажем тогда?

                Что останется нам от мечты,
                очищенной, выверенной до пустой чистоты?

                Где искать оправдание страсти — слепой, однобокой,
                если рухнет стандарт, ставший нам колыбелью высокой?

                Посмотрите: она замирает у края времён.
                Как расплавленный воск — из горячих, из белых племён.
                Этот профиль точёный, застывший в преддверье молитвы,
                не для жизни рождён — для какой-то безмолвной битвы.
                За внимание глаз.
                За привычку восторженно верить
                в безупречность фигуры, что мерят, и мерят, и мерят…

                Наши губы сухи.
                Наши пульсы стучат невпопад.
                Нам не важно, кто прячется там, за фасадом, назад.
                Нам не важно, о чем эта бабочка с крыльями цвета,
                ведь важнее, что бант — в лепестках золотого рассвета.

                А ведь где-то внутри, за огромным белком–фонарём,
                бьётся то, что мы в суматохе стандартов сожрём,
                поглотим, не заметив — своим восхищённым прицелом.
                Мы любим конструкцию.
                Мы любовались бы телом,
                если б тело — душа!

                Но привычка сильней, чем прозренье.
                Этот лик — наважденье.
                Святое — моё! — искаженье.

                О, стандарт!
                Ты — незыблем.
                Ты — клятва в ночи без ответа.
                Ты — распятие глянца в тени проходящего лета.
                Ты — наш собственный плен.
                Добровольно–возвышенный ад.
                Длинноногая вечность.
                Модельный...
                Навеки...
                Стандарт.

                И все же —
                постой.
                Не уходи.
                Оглянись!

                Ведь где-то за сеткой привычных, выверенных линий,
                там, где ломается свет, превращаясь в бессильную синь,
                там пульсирует что-то живое — сильней, чем идея,
                чем гордый изгиб, чем фасон, что, быть может, стареет.

                Там — дрожь.
                Там — вопрос, не заученный в строгих овалах лица.
                Там женщина — та, что всегда до конца, до венца,
                а не просто витринный остов, натянутый кожей.

                Мы сами её создали!
                Мы сами — на что-то похожие —
                лепили из страхов, из снов, из провалов мужских,
                забыв про живое, что бьётся в извивах морских,
                в течении жизни,
                в обычном, неярком, не–глянцевом дне.

                Мир выдохся.
                Он устал от того, что дано по весне —
                от бабочек алых, от кукол, застывших в движенье.

                Нам хочется — чтобы дыханье!
                Нам хочется — соприкосновенья!

                Но — вновь загорается лампа.
                И снова — чертёж.
                И мы замираем, как будто входим под нож
                своей же эстетики — тонкой, безжалостной, резкой.

                Мы верим стандарту.
                Мы брошены, словно под рельсы.
                И в этом вся боль:
                что любим не их, а проект.
                Что ищем ответ — там, где пусто, где блёклый эффект.
                Что губы — не губы, а только магнит для тоски.
                А бабочка–бант...
                Боже мой, как она... далеки!

                Как долго она ещё будет нести этот груз —
                наш общий,
                наш личный,
                всемирный,
                бессонный союз?

                Пока не остынем?
                Пока не разбита доска?
                Пока в нас ещё не иссякла...
                всемирная...
                эта...
                тоска.

                Смотрите: идёт.
                Вдоль улиц.
                Сквозь призму витрин.
                Стандарт.
                Идеал.
                Среди нас.
                В окруженьи мужчин.

                А мы — по привычке —
                молчим.
                Мы опять — боготворим.
                Мы снова горим —
                в этом холодном,
                кукольном,
                вечном
                огне.

                И снова — как прежде.
                Как в первый, как в сотый раз!
                Словно мы видим мир — лишь в оправе её гримас.

                Она не спешит.
                Она знает свою тишину.
                Она превращает нас в узников — в плен, в целину,
                где только одна борозда — пролегла до бровей,
                где нет ничего, кроме контуров, теней и путей.

                А бабочка —
                что же?
                Она продолжает порхать.
                Она разучилась бояться, она разучилась дышать
                чем-то иным, кроме блеска приколотых крыл.

                Этот «праздник» — как будто
                последний влюблённый наш тыл.
                Мы прячемся в нём.
                От усталости.
                От пустоты.
                От того, что ломаются в буднях — любые мосты.

                Ведь если убрать эти блики, этот лак, этот свет,
                если выключить всё — этот громкий и мерзкий расцвет —
                что останется в ссадинах наших мужских вечеров?

                Тишина?
                Стыдоба?
                Шелест павших на землю миров?
                Но нет.

                Мы опять поднимаем негласный наш щит.
                Мы смотрим в глаза — там, где свет электрический спит,
                там, где белки?, словно линзы нездешней луны,
                отражают — все наши — все наши — все наши сны!

                Это — вера в фасад.
                Это — поиск спасенья в стекле.
                Это — самое крупное наше, постыдное «всё» на земле.

                Стандарт!
                Монумент!
                Обаяние пустых площадей!

                Она идёт.
                Между нами.
                По краю — случайных людей.

                И мы — как один.
                Как проснувшийся в полночь отряд.
                Провожаем её.
                Бесконечно.
                Глубоко.
                ...Глаза — в шоколад?

                Нет, в эти зрачки, где пульсирует вечный вопрос:
                «Кто вы сами-то, люди?
                Кто я, в этот миг, до волос,
                до бриллианта в ухе, до алой упряжки бантов?»

                Но мы не слышим.
                Мы в коде.
                Мы выше любых — немостов.
                Мы — рабы чертежа.
                Мы — соавторы этой беды.
                Мы боимся дождаться — самой простой и чистой воды.

                Нам подавай — безупречность.
                Нам подавай — холодок.
                Даже если внутри у неё — замирает толчок,
                даже если она — лишь усталая, нежная плоть,
                которую время старается сгладить,
                смыть,
                побороть...

                Но покуда блестит —
                мы не будем её замечать.
                Нам привычнее — этот стандарт —
                без конца
                воспевать.

                Пусть он кукольный.
                Пусть.
                Пусть — фальшивый, до слез, до костей.
                Это — наш идеал.
                Среди серых, земных,
                непрощённых
                людей.

                ...И всё-таки — жди.
                Погоди!
                Останови этот бег по орбите.
                Ты видишь?

                Вся жизнь — на одной, на тончайшей нити.
                Всего лишь — на нити, которой пришит этот бант.
                Всего лишь — на искре, которой ослеп наш талант.

                Всмотритесь в разрез,
                в эту линию — грань мирозданья,
                где нет ни имён, ни судеб, ни тайного знанья,
                где только одна, доведённая до абсурда, черта —
                прекрасная...
                пустая...
                как вымысел — прямо с листа.

                А мир — продолжает дрожать в ожиданье ответа.
                Внутри этой формы — не жизнь, а предчувствие света.

                Подумать — какая нагрузка на девичьи плечи!
                Нести эталон.
                Укрощать — и пугать! — своей речью,
                которой не слышно, ведь губы заняты блеском!
                Прикованы взглядом к бетонным, бездушным перелескам.

                Мы строим её, как строят великие храмы —
                из личных надежд, из детских, забытых нами.

                Нам нужен — каркас.
                Нам нужен — отвес и уровень.
                Чтобы, упав в этот лик, не чувствовать — кто мы, поверь!

                Мы прячемся в нём.
                За раскосость, за белки–фонари.
                Мы требуем:

                «Сияй!
                Не гасни!
                Светися!
                Гори!»

                А что, если вдруг —
                это зеркало треснет упрямо?
                Если сквозь этот «стандарт» — пробьётся уставшая драма?
                Если блестящая бабочка — с крыльями в пыль перетрётся?
                Кто из нас первый
                в лицо этой правде —
                смеётся?

                Никто.
                Мы привыкли.
                Мы впаяны в этот эскиз.
                Мы смотрим не вверх, а — по заданной норме —
                вниз.
                Туда, где «гитара» сулит нам покой и забвенье,
                где куклы–принцессы даруют нам... не удивленье —
                отдохновенье!

                Стандарт — это способ прожить, не касаясь вопросов.
                Проплыть на корме, не видя — откуда матросы,
                какой их удел, за что они держат штурвал.
                Мы любим проект.
                Нам чертёж — и роднее, и милее всех скал!

                И пусть она ходит.
                И пусть бриллианты лукавят.
                Пусть правила эти — историю нашу — правят.
                Мы будем смотреть.
                Мы будем мечтать об одном —
                о том, что когда-то — за этим стеклом, за окном —
                за этой обёрткой, за бабочкой — дивной, небесной —
                проснётся душа.
                По-настоящему.
                Тихо.
                И честно.

                Но — это потом.
                А сейчас — посмотрите, какая!
                Идёт!
                Вдоль истории.

                Вся — из стандарта.
                Вся — мировая.
                Зажмурьтесь!

                Она входит в жизнь — как прощальный аккорд.
                Прекрасна.
                Безмолвна.
                Безупречна.
                В стандарт возведённый — наш вечный —
                влюблённый —
                ворт.

                И сердце опять — в метроном.
                В такт.
                В этот бешеный, выверенный ритм.

                Бог с ним, что этот стандарт — не Бог, а просто большой лабиринт,
                из которого нет и не будет — забудьте! — обратного хода.

                Это наша природа?
                Или — просто дурная, столетняя, злая порода
                бессонницы?

                Посмотрите: она остановилась у светофора.
                Всего на секунду.
                Для короткого, важного разговора
                с невидимым зеркалом мира.
                С тем, кто рисует её —
                каждый день,
                каждый час,
                каждым вздохом,
                каждой частицей жилья!

                А там, где присела малиновая, бабочка–бант, —
                дрожит,
                как над пропастью шаткий, больной лейтенант,
                ощущение близости катастрофы.

                Мы все — драматурги.
                Мы сами пишем для куклы её биографию!
                Мы требуем: «Будь!».
                Мы требуем: «Стройность — закон!».
                Мы заставили мир — преклонить этот бедный, сметённый закон
                пред ликом, чьи белки–фонарики слепят глаза!
                (А может, в них — просто вода?
                А может, в них — просто гроза,
                которую мы не хотим призывать, чтобы не разрушить уют?)

                Миллионы мужчин — по-прежнему — ждут.
                По-прежнему — алчут.
                По-прежнему — жаждут касанья,
                хотя точно знают:
                там — пустота, в этом самом «созданье».

                Там зеркало,
                ветошь,
                притворство
                и праздничный блеск,
                но если ты вырвешься — в холод! — в какой-то далёкий, лесной перелесок,
                там станет невыносимо...
                неправильно...
                страшно...

                И ты побежишь — от свободы! — к стандарту, который нам вечно важен.
                К походке.
                К изгибу.
                К кудрям, закрывающим уши —
                чтобы не слышать, как тихо кричат эти хрупкие, тонкие души,
                в которых, быть может, когда-то — до глянца — сияло зерно,
                да нами — о боже! — на веки веков — проклято, продано и сожжено.

                Мы — мастера идеалов.
                Мы лепим их так, чтоб потом... умирать от тоски.
                Чтобы сжимались до хруста в кулаках — мужские, холодные, злые виски.

                А она — продолжает идти.
                Сквозь гул.
                Сквозь эпоху.
                Сквозь наше «мне худо» и вечное «мне так неплохо»!
                Сквозь время, которое учит: «не верь, не проси, не вглядывайся».
                Смотри — и дыши этим ядом.
                Смотри — и, пожалуйста, не просыпайся.

                Ведь если ты вспомнишь, что значит — «живое», «земное», «простое»,
                ты выйдешь из строя.
                Ты выпадешь из этой стройной, отлаженной, светлой системы,
                где губы–магниты — единственные и главные наши проблемы.
                Где кудри — опора.
                Где ноги — маршрут до небес.
                А бабочка — символ того, что в стандартах всесилен, безумен и вечен...
                человек–эквивалент,
                потерявший себя в суете этих вечно подкрашенных лент.

                Ну что же.
                Идём!
                Вслед за ней.
                По бульварам, по стенам, по лицам.
                Покуда стандарт наш — как голубь ручной — на плече.
                Масштабный.
                Мировой.

-----------------------
                ПОДПИСЬ
                https://proza.ru/2024/07/30/1166
                2026–08–01
-----------------------


Рецензии