Гармония бытия

Гармония бытия.

Был уже десятый час, и осенний вечер, серый и тихий, как мышь, давно заполз в комнату. Он сидел в кресле у окна, не зажигая лампы, и смотрел, как за стеклом медленно, без охоты, падают листья. Они падали нехотя, будто знали, что земля холодна и неприветлива, но ничего не могли с собой поделать. Он думал о том, что и люди так же: падают, когда их отпускают, и нет в этом ни красоты, ни смысла, одна только неизбежность.

Ему было сорок восемь. В этом возрасте мужчины обыкновенно начинают жаловаться на печень и на жену, но у него не было ни жены, ни печени — вернее, печень была, но не болела, а жены не было, и это обстоятельство он считал если не счастьем, то, во всяком случае, заслугой. Он жил один в маленькой квартире с видом на чужой сад, где по весне цвела сирень, а по осени дворник жёг листья, и дым, горький и сладкий одновременно, тянуло в форточку. Он любил этот дым. В нём было что-то от детства, от той поры, когда всё было ярко и безоблачно и казалось, что жизнь — это длинный праздник с чаепитием и вареньем.

Но теперь он знал, что праздник кончается. И кончается не тогда, когда гаснут свечи, а когда ты вдруг понимаешь, что сидишь за столом с чужими людьми, которые только что охаивали отсутствующих, и делают это так привычно, так ритуально, будто молятся. Он вспомнил этот стол — длинный, с белой скатертью, с блюдом холодца, с графином водки. За ним сидели её друзья, её дети, её зять. И она, хозяйка, говорила о своих подругах так, что те становились похожи на мелких мошенниц, а о зяте — так, что он казался существом, которое следовало бы утопить в проруби. Все ели и слушали. И он, он тоже ел и слушал, потому что любил её. Он приблизил её к себе, но её окружение оставалось чужим, и он ел с ними ради неё. Он предавал себя, и это было самое горькое.

А потом был Новый год. Он сжёг книгу. Мика Валтари, «Египтянин», два тома. Он боялся этой книги с юности, потому что в ней рассказывалось о том, как будущий царь поверил женщине без моральных границ и был уничтожен. Он чувствовал, что это сопоставимо с его судьбой, и когда понял, что судьба действительно пошла по этому пути, он вынес книгу на балкон, положил в железный таз и поджёг. Пламя было маленькое, синее, оно лизало страницы, и буквы корчились, как живые. Он смотрел на огонь и думал: «Пусть сгорит и память». Но память не сгорела. Она осталась, только стала легче — как шелуха, которая уже не держится, но ещё лежит на полу.

Потом он долго ходил по комнате и курил, хотя курить ему было нельзя. В окне напротив горел свет, и видно было, как женщина в халате, с распущенными волосами, что-то говорила мужчине, сидевшему спиной. Мужчина не оборачивался. Женщина махнула рукой и ушла. И он подумал: вот и всё. Вот и всё, что нужно знать о любви. Она уходит, когда её перестают кормить надеждой.

Он посмотрел на телефон.Порыв мимолётного желания,мгновенно подавленный. Он знал, что скажет: «Наши миры не совпадают. Границы были выставлены. Ты их перешла». Он скажет это спокойно, без злобы, потому что злобы уже не было. Была усталость. И было странное, щемящее чувство, похожее на жалость, но не к себе, а к ней, к той, которая сейчас, вероятно, сидит с подругами и обсуждает, какой он оказался неблагодарный. Ему стало жаль её. Он представил, как она смеётся и как в этом смехе нет ни капли радости, одна только привычка. И ему захотелось, чтобы она хоть на минуту перестала смеяться и почувствовала, что где-то есть тишина, в которой можно просто сидеть и ничего не охаивать.

«Господи, — сказал он вслух, и голос прозвучал неожиданно громко в пустой комнате, — сделай так, чтобы все они, все, кого обесценили, бросили, ушли, не сказав причины, — пусть они сегодня уснут спокойным, лёгким сном. Хотя бы сегодня. Хотя бы одну ночь».

Он не был верующим. Но в эту минуту ему казалось, что кто-то его слушает. Может быть, сама вселенная, к которой он обращался, как обращаются к доброму доктору, зная, что он не вылечит, но выслушает.

Он сел в кресло и закрыл глаза. И вдруг вспомнил себя мальчиком, лет восьми, в деревне у бабушки. Лето, жара, пахнет сеном и малиной. Он бежит по тропинке, за ним — собака, и собака тоже счастлива, потому что бежать по тропинке — это единственное, что нужно для счастья. Он споткнулся и упал, разбил коленку, заплакал. Бабушка взяла его на руки, дула на коленку и говорила: «Не плачь, милый, до свадьбы заживёт». И он сразу поверил, что заживёт, и перестал плакать. Это было так просто.

Теперь он знал, что не всё заживает до свадьбы. Кое-что не заживает вовсе. Но в ту минуту, в детстве, он этого не знал, и ему было легко. И он подумал: «Вот оно, спокойное счастье. Когда тебя жалеют и когда ты веришь, что боль пройдёт».

 За окном уже совсем стемнело. В соседнем доме погасли окна. Он зажёг лампу под зелёным абажуром, и комната сразу стала уютной.На столе лежала книга —  которую он перечитывал иногда, чтобы напомнить себе, что любовь бывает и грустной, и красивой одновременно. Он взял её, но не раскрыл. Он просто держал её в руках, как держат тёплую вещь, и думал о том, что герои, наверное, когда-то обещали себе не верить, не надеяться, но потом поверили. И это было их бедой и их счастьем.

«А я не буду», — сказал он тихо. — «Я познал. Довольно».

Он сказал это не с горечью, а с каким-то новым, странным спокойствием. Он запретил себе верить, но не запретил себе жалеть. И это было его катарсис. Первый за вечер. А за ним пришёл второй, когда он представил, что та женщина, которая сейчас, может быть, лежит без сна, мучается, вдруг почувствует, что можно отпустить. Что прошлое — в прошлом, будущего нет, а есть только этот день. И в этом дне — тишина, покой, и никого не нужно охаивать.

Он подошёл к окну. Над садом стояла луна, большая и жёлтая, как головка сыра. Дворник уже сжёг листья, и дым растаял. Было тихо. И в этой тишине ему почудилось, что кто-то невидимый тоже просит за него, за всех, кто не спит, — чтобы ночь была доброй.

«Мир вам всем», — сказал он в темноту. И темнота не ответила, но ему показалось, что она стала мягче.

Он лёг в постель и накрылся одеялом. Сон пришёл не сразу. Сначала он ещё лежал и думал о том, что завтра будет день, один день, и его нужно прожить для себя. И так изо дня в день. Это было просто, как всё гениальное. И он уснул.

А утром его разбудило солнце. Оно било в окно, и на стене дрожали тени от листьев. Он встал, умылся, выпил чаю. И ветка ярко красной рябины,покрытой тающими снежинками,завладела его вниманием.

«Вот и всё, — сказал он. — И это тоже пройдёт».

И это было правдой. Потому что всё проходит — и плохое, и хорошее. И остаётся только тишина, в которой можно услышать, как падают листья.