Ко Дню Единства

География, в общем, честнее, чем местный суд
Или хроника. Пространство, лишенное перспектив
И черты горизонта, способно сносить абсурд
Исторических бурь, катаклизмов и альтернатив
Или просто осадков. Когда топором хребет
Надрубали этой тверди, вписывая в крутой
Поворот колеса, этот край, погруженный в бред,
Отвечал не призывом, но мудрой своей немотой.

В тесноте деревянных кубов, где сухой уют
Разбавляется дегтем и сыростью зимних пор,
Сохраняется речь. Ее, в сущности, не убьют,
Потому что подлежащее шире, чем прокурор.
И глагол, уцелевший в пламени площадей,
Прорастает сквозь пепел, не помнящий именных
Указателей. Территория из людей
Продолжает шить нитью историю для живых.

Это медленный спуск или, точнее, подъем с колен,
Где суставы скрипят от ржавчины и брони.
Если вещь разрушается, это еще не тлен,
А подробность пространства, считающего свои
Одинокие вехи. Кто пророчил руинам срам,
Ошибался в масштабе: пашня, поросший ров,
Заколоченный ставень — есть подножье к иным мирам,
Где избыток зимы искупает избыток слов.

Пахарь, взятый в кавычки временем, не привык
Кланяться силуэтам, чья участь — сойти на нет.
Он упрямо в сугроб зарывает родной язык,
Как последний, не сданный в цензуру, сухой предмет.
И пускай за границами празднуют наш распад
Те, кто в сытом угаре заносчиво сеял блуд.
Свет рождается там, где упрямо костры горят,
И невидимый узел связует семейный труд.

Из крещенских пластов, из Империи, из снегов,
Где упрямая твердость камня — закон ума,
Поднимается то, у чего не найти врагов,
Потому что кругом — вековая лежит зима.
Проступает сквозь контур единых седых границ
Не субъект для парада, но вечный, живой чертеж.
Земля остается — без вывесок и страниц,
И ее не отменит ни время, ни злая ложь.