Петроградская осень надежды
«Она отказалась от другой жизни не потому, что не хотела её, а потому, что выбрала любовь» — автор
Начало
Моя бабушка Бронислава Леонтьевна, просто баба Броня, по материнской линии никогда не говорила слово «Польша». Когда её спрашивали о месте рождения, она говорила: «Там!» и кивала куда-то в сторону окна, за которым лежали снега, леса и дорога, уходящая на запад. Никто не понимал этих слов, ну и не спрашивал, так как спрашивать было неудобно. В этом была какая-то многозначительность и тайна, не достойная для раскрытия моему детскому разуму. Взрослые разговоры в нашем доме тоже имели свои границы, и за эти границы лучше было не заходить. Всё-таки только недавно скончался великий вождь всех народов и не принято было делиться самым сокровенным, не зная, как оно тебе аукнется впоследствии.
Она родилась в 1891 году в местечке Порплище, о котором мы знали только то, что оно где-то далеко, в Докшицком районе Белоруссии. Там, на центральной площади, стояла православная церковь, та самая, куда ходят по воскресеньям с платком на голове. Но бабушку крестили не в ней. Её крестили в костёле, который находился в соседнем местечке Парафьяново в нескольких километрах от Порплища. Это был католический храм с высокими сводами и скамьями, где люди сидели, а не стояли. И в слове «костёл», которое бабушка произносила с особым, чуть заметным акцентом, для меня, советского ребёнка, слышалось что-то чужое и немного запретное. Сам костёл в Порплище появился гораздо позже, только в конце 1930-х годов, когда бабушки там уже давно не было. А тогда, в 1891 году, её родители Леон и Казимира, католики, не поленились и не побоялись везти новорождённую дочь в соседний приход, лишь бы крестить её по католическому обряду. Это само по себе говорило о многом.
На самом же деле её звали Бронислава Леоновна. Если посмотреть в различные толковые словари имён, то Бронислава имеет католическое происхождение и связано с польской культурой. Его значение трактуется как «защитница славы». Если заглянуть дальше на отчество, то вырисовывается совершенно удивительная картина. Леон по древнегреческому писанию «Лев». И откуда такое имя оказалось в Белоруссии, где кроме зубров ничего не водилось. Вернее всего, оно имеет польское католическое происхождение. Ну и последний штрих в этой детективной истории имен. Маму бабушки звали Казимерой. Все мы знаем выдающегося художника-шутника Казимира Малевича. Так он как раз был поляк и носил польское католическое имя. Таким образом, у вас не возникает мысль, что моя любимая бабушка что-то скрывала или не договаривала. А может просто боялась. А когда на неё наседали с вопросами о происхождении, она, помолчав немного, говорила: «Нет, я не полька, я западная белоруска!».
Мне было тогда лет двенадцать-четырнадцать, и я не понимал, что тут такого крамольного. Полька — это женщина из Польши, а западная белоруска из Западной Беларуси. Это было не одно и то же, если смотреть на карту. Карта, которую я видел в учебнике, была другой. Там не было Западной Белоруссии, а была просто Беларусь, а Польша начиналась дальше, за границей, которую охраняли пограничники. Оба эти образования входили в Варшавский договор и противостояли агрессивному империализму.
Только много лет спустя, разбирая старые бумаги, я нашёл свидетельство о рождении моей бабушки. Тонкий лист, выданный в 1939 году почти сразу после того, как западные земли БССР вернулись в состав Советского Союза. В графе «национальность» стоял прочерк. В графе «место рождения» «местечко Порплище». А ниже, мелким шрифтом, приписка «на основании записи в церковной книге прихода Парафьяново». Церковной. Не советской, не государственной, церковной. Значит, там, в этой книге, всё было записано рукой ксёндза. Бронислава, дочь Леона и Казимиры Ярмаковичей, родилась 23 апреля 1891 года. Это потом она почему-то стала Брониславой Леонтьевной, хотя «Леонтий» с древнегреческого переводится как «львиный». Вроде одно и то же, но Леон звучит солиднее.
Я представил себе эту книгу. Толстую, в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами. И руку, которая выводила имена. Леон. Казимира. Бронислава. Католические имена, данные при крещении. Имена, которые потом, в советское время, пришлось прятать не потому, что они были плохими, а потому, что они слишком ясно говорили о том, кем была эта семья. Не православными крестьянами-белорусами из глубинки, а людьми, чья жизнь была связана с костёлом, с польским языком, с той культурой, которую новая власть не любила.
Бабушка прожила недолго по современным меркам, всего 73 года. Но она видела много, очень много, попав в жернова исторических событий. Она видела Российскую империю, её разрушение, Первую мировую войну, наступающих на родное поселение немцев, побег в Петроград и пр. Про прочее мы пока помолчим, а остановимся на её прибытии в столицу Российской империи, Петроград, в 1915 году.
1915 год. Петроград
В 1915 году фронт подошёл к Западной Беларуси вплотную. Немцы наступали, и из местечек потянулись обозы беженцев, кто в Россию, кто куда глаза глядят. Семья Ермаковичей не хотела ехать и всеми правдами и неправдами осталась дома. Брониславе надоела эта скучная жизнь в захолустье, тем более что соседский народ потянулся в Петроград, громадный город с населением более миллиона жителей. Ей было всего 24 года, мужчин молодого возраста в поселении практически не осталось. Время не терпит, пора определяться и выходить замуж. А там, в столице, поди их много, красивых, богатых и заботливых. Пора, решила она и бросилась в поход, как в омут, с головой.
Столица империи встретила её холодом, чужими лицами и гулом военного времени. Что она делала в Петрограде. Где жила. С кем приехала. Об этом бабушка говорила скупо, как о чём-то, что не стоит тревожить. Но именно здесь, в этом городе, началась другая глава её жизни. Здесь она переживёт революцию, здесь выйдет замуж, здесь родятся её дети. И здесь же, много позже, она снова будет говорить своим внукам «Я западная белоруска», уже в Ленинграде, уже при советской власти, уже в новом мире, где за такие слова можно было поплатиться.
И так, молодая женщина из глубокой провинции с непонятным происхождением оказалась в 1915 году в Петрограде. В кармане ничего. За спиной полыхающая в огне родина, в которой остались родители, братья, сестры, родственники, подруги, знакомые, могилы предков и рухнувшие надежды на счастливую жизнь. Вокруг чужой город, где говорили на непонятном языке, где было холодно, голодно и страшно. Она устроилась горничной. Сначала, как говорится, на всё. Мыть, чистить, готовить, носить продукты. Потом повезло, и она попала в приличный дом, где научилась сервировать стол, готовить, обходительно обращаться с людьми, не смотреть в глаза, не перечить, слушать, запоминать, проявлять сочувствие хозяйке и другим домочадцам. Хозяйка была из образованных, там она выучилась готовить европейскую кухню. Настоящую, а не щи, кашу и драники. Супы-пюре, соусы, запечённое мясо с травами. Это стало её ремеслом. Её гордостью.
Однажды хозяйка уехала на две недели в имение, оставив дом на неё, и вернулась неожиданно, ночью. Бабушка не спала, перешивала старое платье при свече, и хозяйка, увидев это, ничего не сказала, только наутро велела подать завтрак в её комнату и впервые назвала её по имени. С этого дня она перестала быть просто прислугой, стала своей, почти родной, и это оказалось важнее жалованья.
Она меняла дома, в Петрограде стало неуютно, и многие покидали город, уезжая в провинцию, ближе к земле, где было легче прокормиться. Некоторые уезжали за границу через Финляндию. Служила в семьях офицеров, чиновников, купцов. В каждом свои порядки, свои капризы, свои унижения. Но она была аккуратной, экономной, одинокой. И это спасало, хозяева ценили её за то, что она не крала, не сплетничала, не пила. Она просто работала. И молчала.
А потом грянул 1917-й. Революция порушила дома. Квартиры уплотняли, прислугу выгоняли. Она осталась без работы в чужом городе, где всё рушилось. И в этот момент, когда казалось, что земля уходит из-под ног, она попала к крупному военачальнику из генерального штаба. Он жил вдвоем с женой, детей у них не было. Все время проводил на службе, а оно было суровое, между первой и второй революцией. Выполненные мною поиски бездетных генералов показали на наличие одного подходящего варианта. Это генерал-майор Владимир Владимирович Марушевский. Трудно сейчас однозначно подтвердить это. Да и это, в конечном итоге, не важно, кто точно был хозяином генеральского дома. Может и не он, а кто-то другой, а может третий или четвертый. Семейная легенда говорит, что он был важный генерал российской армии, жил вдвоем с женой и детей у них не было. Давайте просто рассмотрим вариант Марушевского, не гордыни ради, а для того, чтобы показать, как в смутные времена судьбы людей из различных слоев общества переплетаются и что из этого может получиться в исторической перспективе для будущих поколений. Но если это был не он, то пусть меня извинят его потомки. Писать безлико теряется смысл и ухудшается восприятие. История эта была и долго существовала в виде семейной легенды. Простите меня все, свои и чужие, ибо не было злого умысла в моих писаниях.
И так, Владимир Владимирович Марушевский, человек долга, кадровый генштабист, георгиевский кавалер, прошёл Русско-японскую войну, командовал Финляндским стрелковым полком, а в 1916 году принял 3-ю Особую пехотную бригаду, отправленную во Францию. Там на чужой земле его солдаты взяли Курси, освободив от немецких войск 17 апреля 1917 года, по некоторым данным бои шли 16–19 апреля. Это был один из немногих успешных эпизодов для союзников в ходе наступления, которое позже назвали «бойней Нивеля» из-за огромных потерь. Русские солдаты проявили исключительное мужество, но заплатили за это высокую цену, потери только убитыми и ранеными в бригаде составили тысячи человек. Но в мае 1917-го он сдал командование и вернулся в Россию.
В Петроград он приехал с женой Юлией Леонидовной, дочерью генерал-лейтенанта Жигалина, происходившей из военной семьи Уральского казачьего войска. Она разделила с мужем французский период, а теперь вместе с ним вернулась в город, который стоял на пороге катастрофы. В августе 1917 года генерал Марушевский был зачислен в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа, а 26 сентября принял должность начальника Главного управления Генерального штаба, последнего в истории старой армии.
Им выделили казённую квартиру в здании Главного штаба на Дворцовой площади. Шесть комнат, окна на Зимний, подъезд рядом со службой. Юлия Леонидовна обустраивала быт, но в доме не хватало главного, тепла, которое дают дети. Их брак, заключённый в 1905 году, был бездетным. Двенадцать лет надежды, двенадцать лет разочарований. И в этой пустоте, среди надвигающегося хаоса, она искала хоть какую-то точку опоры.
Две одинокие женщины
Моя бабушка появилась у Марушевских в конце лета или начале осени 1917 года. Молодая женщина, прошедшая через чужие дома, умеющая готовить европейскую кухню, аккуратная и экономная. Одинокая генеральша, женщина властная и своенравная, оценила это сразу. И между ними возникла странная близость. Одна дворянка, потерявшая родину и не имеющая наследников. Другая беженка, утратившая всё, кроме молодости и упрямства выжить любой ценой и быть счастливой. Одна замужем за человеком, который воевал, оставляя её одну в огромной квартире. Другая одинокая, без родных и близких, для которой этот дом стал островком стабильности в рушащемся мире.
Они не были ровесницами, разница в возрасте у них была шесть лет. Это не пропасть, они могли быть подругами, а Юлии Леонидовне нужен был ребенок, чувство материнства разрывало ее душу. Заметим по ходу, что обе они по отчеству были «Львовичами». И в те недели, когда генерал пропадал на службе, а город трещал по швам, они всё чаще оказывались вдвоём на кухне. Бронислава готовила что-то очень вкусненькое из того перечня продуктов, который можно было достать в военное время. Генеральша сидела рядом и говорила о счастливом времени, поездках на воды, в Париж, походах в оперу и многом другом, интимном, житейском. О том, как там было тихо и спокойно. О том, как она устала от одиночества. О том, что дети так и не появились.
Бронислава слушала. Она умела слушать. И, возможно, в эти вечера она впервые за долгое время почувствовала, что кому-то нужна, не как прислуга, а как человек. И те непонятные эмоции для провинциальной девушки будили в её душе и теле новое чувство, от ожидания чего-то непонятного, но сладкого и трепетного.
Тем более что третьего дня на Сытном рынке к ней, смущаясь, подошёл бравый мужчина в военной форме. Когда она его, покраснев, спросила, где он служит, он ответил, что пожарный и служит в части на Большом проспекте Петроградской стороны. Пригласил её в зоопарк, находящийся поблизости. Но она, еле сдерживая себя, чтобы не побежать туда, отказалась. Вечером, лёжа в постели, переживала непонятные ей доселе ощущения. Завтра хозяйка обещала дать ей выходной, и они обязательно встретятся, подумала она и сладко уснула в предвкушении большого и светлого.
Предложение
Октябрь перевернул всё. Генерал Марушевский был арестован по обвинению в саботаже мирных переговоров с Германией, заключён в «Кресты». Юлия Леонидовна металась между квартирой и тюрьмой. Именно в эти дни, когда почва уходила из-под ног, она сделала Брониславе предложение.
«Ты мне стало родной, почти как дочь или младшая сестра», сказала она, вероятно, глядя в окно на потемневшую Дворцовую площадь. «Жить здесь невозможно, и мы уезжаем, не знаем куда, мир большой. Поедем с нами. Я удочерю тебя. Там, за границей, мы начнём всё заново. Тебе нечего здесь терять, у тебя здесь ничего нет».
Это был не только жест отчаяния, но и практический расчёт. В эмиграции Юлии Леонидовне нужна была прислуга, которой она доверяла. Но главное, она хотела, чтобы рядом был близкий человек. Тот, кто готовит европейскую еду, кто аккуратен и экономен, кто умеет молчать и слушать. Тот, кто стал ей подругой в этом хаосе.
Эта история не о бездетной и одинокой генеральше. Теперь не проверишь, она это была или нет, да и надобно ли. Дело ведь не в генерале и его жене, а в моей бабушке, выбравшей любовь. Чтобы было, если она согласилась. По крайней мере, пишущего эти строки просто не было. Возможно, был бы другой, француз, американец, хорват или кто иной.
Бронислава отказалась. Причина была проста, мой дед, пожарный с Большого проспекта Петроградской стороны. 22 октября 1917 года она вышла за него замуж. Выбрала любовь, осталась в России,пройдя вместе с ней путь трансформации из Российской империи в Советскую.
А если бы она согласилась и поехала на чужбину, как сделала это раньше, уезжая из родного дома. Служила бы у Марушевских. Генерала освободили 1 декабря 1917 года под честное слово. Надо же, в начале революции еще не было большевистского террора. Это потом картавый со своими товарищами по партии продвинул эту идею классовой борьбы. Марушевский не сдержал данного обещания, видимо догадывался, к чему все идет, и бежал в Финляндию, затем в Швецию. Юлия Леонидовна последовала за ним. В 1918 году, по приглашению английской и французской военных миссий, Марушевский прибыл в Архангельск и возглавил войска Северной области. Он стал фактически диктатором Севера, но продержался недолго, в августе 1919-го ушёл в отставку и покинул Россию навсегда.
Они долго скитались по Европе. Венгрия, Франция, Хорватия, где, по одной из версий, в 1922 году родился сын Михаил. В Загребе генерал и его жена провели остаток жизни. Он умер в 1951 году. Она пережила его на пять лет и скончалась в 1956-м. Так обыденно и немного грустно закончилась жизнь боевого генерала и его верной подруги, представителей дворянских родов Российской империи. Их брак выстоял, несмотря на сложные жизненные коллизии. В письмах Марушевский называл жену «голубушкой» и «радостью родной», подписываясь «Твой старый и глупый рыцарь Воля».
Эпилог. Моя бабушка
А моя бабушка осталась. Она вышла замуж за пожарного с Большого проспекта Петроградской стороны Шашмолова Григория Кононовича, поселилась в доме рядом с частью по адресу Съезжинская, дом 4, кв. 10. Родила первую дочь, вторую, третью, мою маму, и, наконец, сына, так желанного мужем. Пережила революцию, войны, голод, блокаду, эвакуацию на Урал, возвращение в Ленинград. Она не уехала за границу, не стала ни приёмной дочерью генеральши, ни ее служанкой, не увидела Европу. Но она вырастила детей, дожила до внуков, похоронила мужа и тихо умерла в 1963 году. Похоронена на Серафимовском кладбище в семейной могиле Шашмоловых. Мир ее праху, вечная память простой женщине неизвестного нам, скрываемого от нас происхождения, которая жила на этой прекрасной и ужасно жестокой земле в период исторических сломов и мировых катаклизмов.
И, наверное, до конца дней помнила ту осень в Петрограде, когда две одинокие женщины нашли друг в друге тепло. Когда ей предлагали другую жизнь, с женщиной, которая практически была её ровесницей и хотела стать ей матерью. И когда она отказалась, потому что выбрала любовь. Жизнь развела двух женщин по разным берегам, но обе они получили то, что искали. Одна семью и детей, другая долгожданного сына. И я надеюсь, что обе сохранили память о той осени, когда были нужны друг другу.
Свидетельство о публикации №126110507512