Время и вечность

Часы бегут, не зная снисхожденья,
Сметая в прах и замыслы, и дни.
Уносит рок былые наслажденья,
И мы с тобой в сем мире не одни.

Сей жизни ток, как вешний паводь бурный,
Сметает всё, что строил человек.
И наш удел, унылый и сумбурный,
Лишь краткий вздох средь бесконечных рек.

Но что, мой друг, мы сделали с годами?
Куда ушел бесценный дар небес?
Мы тешились пустыми словесами,
Не замечая, как редеет лес.

Я зрел конец. В час рокового стона,
Когда смежил усталые глаза,
Я понял вдруг ничтожность Вавилона,
Что сам воздвиг, творя свои «гроза».

Как глуп я был! В угаре винной влаги,
В чаду пиров, где правит буйный смех,
Я не искал спасительной отваги,
Сгубив во тьме и добродетель, грех.

Я тратил дни на мелкую обиду,
На злой навет, на ядовитый пыл.
Не подавал несчастному и виду,
Что сам давно надежду погубил.

Я ложь плетя, как паутину в сенях,
Себя считал венцом мирских побед.
Но истина в предсмертных сновиденьях
Мне озарила мой постыдный след.

И ругань я, как звонкую монету,
Дарил тому, кто преданно любил.
Теперь мой дух блуждает пуст по свету,
И нет огня для опустевших сил.

О, сколько их, невинных и прекрасных,
Я обошел, осмеянный слепец!
В речах моих, напыщенных и властных,
Сокрыт был яд, терновый мой венец.

Я им внимал, как мрамор бездыханный,
Смотря на стан, на локона извив.
И мой удел, пустой и окаянный,
Лежал в пыли, рассудок помрачив.

«О, время, стой! — вскричал я в исступленье, —
Верни мне дни, что втуне погубил!»
Но тщетен глас в пучине запустенья,
Я сам себя навеки осудил.

Уж поздно, брат. Безжалостная Мойра
Сплела узор, где нет пути назад.
И нет душе желанного покоя,
И очи слез прощания горят.

И вот, когда недуг сковал мне члены,
И смертный хлад по жилам пробежал,
Я взял перо, чтоб вырваться из плена,
И белый лист пред взором задрожал.

Я стал писать. Слеза и вдохновенье
Слилися в стих, как в утренний туман.
Рождалось в муках новое творенье,
Смывая с сердца застарелый шрам.

И слог мой чист, и образы, как злато,
Сверкают в нем, как в небе россыпь звезд.
Душа поет, хоть песнь ее проклята
Судьбой моей, средь этих чистых слез.

Но кто поймет сии святые строки?
Толпа слепа, ей нужен лишь кумир.
Они глухи, надменны и жестоки,
Для них пустой мой выстраданный мир.

Они глядят с холодною улыбкой
На мой порыв, на мой душевный крик.
Считая стих досадливой ошибкой,
К которой их рассудок не привык.

Но отчего ж, не разумея слова,
Когда мой стих читает праздный свет,
В очах у них блестеть слеза готова,
И в их груди рождается ответ?

Их трогает не смысл, но тайный трепет,
Что в жилах льет невидимая длань.
Души моей невыносимый трепет
Из праха вновь таинственную ткань.

Так путник спит в долине благовонной,
Не зная, что над ним гремит гроза.
Так пахарь ждет от нивы истомленной
Того, что нам предсказывать нельзя.

Уж меркнет взор. Последнее посланье
Не допишу я трепетной рукой.
Прими, о Муза, горькое прощанье,
Даруй душе обманчивый покой.

Сгорает жизнь, как тонкая лучина,
Оставив дым и горсточку золы.
Но в небесах сияет та причина,
Что не дает нам кануть в бездну мглы.

Умолкнет глас. В безмолвии могильном
Истлеет прах, рассеется мой след.
Но может быть, в эфире безобильном
Мой вспыхнет стих через десятки лет.