Царь-горох

Мы как-то мало о нем думаем, когда его открываем: ну зеленый горошек и зеленый горошек, с сосиской пойдет.

А ведь тут целая история, целый путь. Земля. Почва. Круглые зерна времени. Дорога от рваной сумы до хрустального блюда.

Горох появился на стыке веков и тысячелетий. Восемь тысяч лет назад – Ближний Восток, Плодородный полумесяц, дикое зерно в сухой глине.

Долго – веками – он был едой бедняков. Никакой нежности, никакого салатового глянца. Горох растили до сухой, каменной зрелости. Сухие сморщенные зерна – они хранились годами в темных амбарах, заменяли мясо в голодные зимы, спасали крестьянские волости от бескормицы и цинги. О нем писали греки, писали римляне – Плиний Старший, Теофраст. Существует легенда, что фамилия Цицерона, великого оратора, чье слово рубило республики, пошла от жесткого слова cicer. Горох. Нарост на носу ли предка, или полевой подряд – история скрыла, остался только латинский корень.

Вот и в 20 веке он мелькнул у Бориса Слуцкого:

Годы приоткрытия вселенной.
Годы ухудшения погоды.
Годы переездов и вселений.
Вот какие были эти годы.
Примесь кукурузы в хлебе.
И еще чего-то. И – гороха.
В то же время – космонавты в небе.
Странная была эпоха.

В нашем сознании еще притаился и «царь-горох». Шутливый призрак властителя, затерянный во времени.

Выражение «при царе Горохе» (а Владимир Даль добавлял еще более дикое: «Когда царь Горох с грибами воевал») – это монументальный маркер незапамятной, мифической древности. Времени, которого, быть может, и вовсе не существовало.

Ученые-лингвисты и фольклористы веками спорят, откуда взялся этот нелепый правитель, и выкапывают из-под лингвистических пластов три главные версии. Первая – смеховая народная утопия. Самая простая, мужицкая правда. Горох на Руси испокон веков был самой доступной, сорной, повседневной едой бедняков. Имя «царь Горох» – это плод средневекового площадного юмора, сознательное снижение грозного образа государя до копеечной бобовой культуры. Александр Афанасьев приводил классический сказочный зачин: «В то давнее время, когда мир Божий был наполнен лешими... когда реки текли молочные, берега были кисельные... жил-был царь по имени Горох». Жить при нем означало – жить в сытые, побасеночные времена, когда еды было вдоволь.

Горох постучит в тексте и у поэта Александра Твардовского:

А с ними на праздник зовем заодно
И тех, что покинули край наш давно,
Что век доживают от нас вдалеке,
Но в нашей когда-то купались реке,

По нашим ходили дорогам исконным
И нашим кормились горохом зеленым,
А то и мякиной, а то и травою, –
Изведали наше житье горевое.

Фольклорист же Александр Афанасьев копал в самую языческую почву. В славянской мифологии был такой богатырь Покати-Горошек, родившийся от проглоченной горошины.

Я, честно говоря, про такого богатыря не знал. Только сейчас, разрабатывая тему, полез в фольклорные дебри. Оказалось: да, был. Этот зеленый, упругий шарик фольклорного каприза.

Представьте себе женщину, чье чрево оплодотворено не банальным образом, а чистой, глянцевой случайностью огорода – изумрудной горошиной, скользнувшей в гортань с той бездумной грацией, с какой парка роняет веретено. Рожденное от этого вегетарианского чуда дитя росло с пугающей, кинематографической быстротой, словно ускоренная съемка распускающегося бутона. Нарекли его, разумеется, без затей, но с той фонетической округлостью, которая свойственна лишь славянскому масштабу: Покати-Горошек.

Мальчик-овощ, унаследовавший от своего бобового предка идеальную сферичность амбиций и удивительную психологическую непробиваемость.

Традиционным атрибутом. Покати-Горошка была огромная железная булава (иногда выкованная по его особому заказу местными кузнецами), которой он с легкостью уничтожает врагов.

Но что-то мы отвлеклись от Царя-гороха.

Само слово «горох», по мнению Афанасьева, древними корнями связано со звукоподражанием – с громом и грохотом. Царь Горох – это, возможно, обмельчавший, затертый веками христианства эвфемизм для грозного бога-громовержца Перуна (кто бы мог подумать), «Царя Гроха», чьи весенние раскаты пробуждали землю к плодородию.

Помните это выражение? «Горохом скатился с лестницы». То есть с большим шумом.

Ну а потом его, горох, привели в чувства, приучили к хорошим манерам, сделали томным.

И вот семнадцатый век. Франция. Версаль. Королевский хруст.

Да-да, переворот случился в середине семнадцатого столетия. Двор Короля-Солнца, Людовика Четырнадцатого. В тысяча шестьдесят шестидесятом году в моду ворвался – с шелковыми камзолами – нежный, молодой, зеленый горошек. Не сухой камень для похлебки, а недозрелая, сладкая капля в стручке. Редкое лакомство для фавориток и герцогов. Повар Франсуа Пьер де ла Варенн протирал его сквозь сита, варил супы-пюре, создавал из крестьянской еды версальскую роскошь. Избалованная знать объедалась незрелыми стручками ночами, втайне, как лакомством.

«Одним словом, ни на земле, ни в небесах не найдётся такого зверя, который не почёл бы за честь поместиться на тарелке подле зелёного горошка – на радость нашему здоровому аппетиту». Это так написал Гримо де Ла Реньер в «Альманахе гурманов».

Потом, через темноту времени, уже без всякой царственности, перейдет он и к нам. Никогда, не поверите, у кого он мелькнул. У Достоевского.

В его романе «Подросток»: котлетки с этим гарниром возникнут однажды в конфликте госпожи с кухаркой: «Марья наконец заговорила. "А уж и впрямь долговязый, барыня, – лукаво ответила Марья, – котлетки-то с горошком сегодня приказывали, давеча недослышала, сюда торопилась?" — "Ах нет, с капустой, Марья, да, пожалуйста, не сожги, как вчера". – "Да уж постараюсь сегодня особо, сударыня; пожалуйте ручку-с", – и поцеловала в знак примирения барыне ручку».

Горошек задолго до этой фразы у Достоевского пришел в Россию как почти кондитерская сладость. При дворе тишайшего царя Алексея Михайловича зеленый горошек попробовали впервые и удивились этой его сладости. А к восемнадцатому веку – он пополз по земле: крестьяне-огородники, ярославские умельцы, ростовские мужики смекнули выгоду. Стали выращивать массово, гектарами, огородами, укрывать рогожами от заморозков. Горох пошел завоевывать русские тракты и рынки.

Не тот, сухой, твердый, который варить надо долго, а такой – нежный, зеленый, лопающийся на языке.

Борис Пастернак, фрагмент стихотворения:

Это – круто налившийся свист,
Это – щелканье сдавленных льдинок.
Это – ночь, леденящая лист,
Это – двух соловьев поединок.
Это – сладкий заглохший горох,
Это – слезы вселенной в лопатках,
Это – с пультов и с флейт – Figaro
Низвергается градом на грядку.

И вот уже в Двадцатом, откуда и текст Пастернака, горошек приняла в себя консервная банка. А позже и шоковый лед. Время машин. Время индустрии.

В тысяча девятьсот двадцатом году в Америке изобретатель Кларенс Бердсай придумал технологию — шоковую заморозку. Лед схватывал зеленое зерно мгновенно, останавливал биологическое время. Горошек сохранял свежесть, витамины, цвет молодой травы круглый год — хоть в метель, хоть в зной.

А в Советском Союзе горох молочной зрелости – мягкий, нежно-салатовый, уложенный в жестяные банки с гостовской этикеткой – стал культом. Атрибут. Лейтмотив. Неотъемлемый элемент праздничного советского стола. Из этой банки, вскрытой консервным ножом с сухим хрустом, вырастал финал любого года – салат Оливье в хрустальной салатнице, сияющей под бой курантов. Кровный круг замкнулся: то, что спасало древнего пахаря от голодной смерти, стало символом сытого новогоднего торжества.

Вечный салат. Про него даже песня была в советское время.

Зелёный горошек цветёт над рекой,
Зелёный горошек – приятный такой,
В зелёном горошке у Тани платок:
Один завиток и другой завиток…

(Слова Кондырева, музыка Лавриненко)

И с тех пор всё уже просто. Заводская жестянка, хруст консервного ножа, струя водопроводной воды – пшшш – промыли, швырнули в салатницу, съели. Автоматика времени.

А полтора столетия назад человек не торопился. Человек уважал стручок. Зеленый горошек тогда не был гарниром, он был – событием. Ритуалом. Его сначала долго, бережно обжаривали на шкворчащем сливочном масле, бросали на сковороду мелко рубленный лук, пахучую петрушку, томили. И лишь затем – подавали как отдельное, гордое блюдо, со скупым черным перцем и каплей золотого масла. Кулинарный покой девятнадцатого века. Раньше из него даже варили знаменитый гороховый кисель, представить вкус которого нам почти сложно. Кисель этот был не совсем напитком – это была скорее закуска. Он был таким густым, что его резали ножом как студень. В общем, кулинарная фантазия наших предков была поинтересней нашей.

Но и это всё тоже кончилось.

Время покатилось под уклон, убыстрило бег. Консервный завод победил повара. Зеленый салатовый шарик из версальского изыска превратился в продукт – доступный, копеечный. Палочка-выручалочка для миллионов советских хозяек, застигнутых врасплох дефицитом и очередями. Быстро, сытно, калорийно.

И вот она – главная формула советского общепита, застрявшая в памяти россиян среднего и старшего возраста как неизменный лейтмотив студенческих столовых и привокзальных буфетов: розовая сосиска с горошком на щербатой тарелке. Незатейливо, скудно, но – надежно. Наша общая, сосисочно-гороховая юность.

А суть – она в железе. Суть – в конвейере. Самое парадоксальное, что современная заводская технология консервирования овощей – эта гигантская автоматизированная машина двадцать первого века – в своей основе мало чем отличается от тех первых паровых аппаратов, что крутились в девятнадцатом столетии. Металл тот же, пар тот же, Гост тот же. Разве что человеческие руки заменили бездушные поршни да манипуляторы, фасующие вечность в жестяную броню.

И все-таки мы любим его, и все-таки есть в нем какая-то детская странная нежность.

Ох, ох, ох, ох, посадили мы горох,
Ох, ох, ох, ох, посадили мы горох.
Солнышко весёлое, землю согревай,
Помоги нам вырастить чудо-урожай.

Ох, ох, ох, ох, поливали мы горох,
Ох, ох, ох, ох, поливали мы горох.
Утром, днём и вечером, и наоборот.
Превратится в озеро скоро огород.

Есть такая детская песенка. На ней, пожалуй, и закончим.

04.11.2026