ДекамеронЪ. День четвёртый. Вступление

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)
               
 Ты сам — владыка над своей судьбой,
 И выбор твой — источник всех скорбей,
 Не обвиняй ни звёзд, ни рок, ни тьму:
 Ты знал, что делал, и пошёл во тьму.
 Песнь I, строки 118–121, Ад, Божественная комедия, Данте Алигьери


  Воспринимай этот труд как диалог с гением. Начальные и последующие главы – мое погружение в стилистику Боккаччо, дабы достойно представить его грандиозное творение. Все сто новелл – это сам «Декамерон». Моя же роль – лишь в том, чтобы звучание этих вечных историй, как и само название «ДекамеронЪ», было услышано в новой канве лирического стиха.

(Продолжение)

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ.

ВСТУПЛЕНИЕ

Примечания:

*Ретроград — консерватор, сторонник старых порядков.
*Дабы удержать лад и бег стиха, имя Филиппо, приведённое Боккаччо, сменено на Антонио.
*Безродный (невысокого рода, но богат и начитан).
*В 1234  г. семеро флорентийских юношей из знатных семейств удалились из  мира и как отшельники стали жить на горе Сенарио Азинайо, под Флоренцией, образовав нищенствующий орден сервитов — служителей Девы Марии.
*Постлый (авт. неол.) — будто «постывший» от праведности: жар добрых нравов угас, и остался лишь пепел пороков. Близок к «постылому», но не о личной неприязни, а о растлении самого пространства: город, ставший постылым не для одного человека, а для совести вообще.
*Тоскан — условное имя, которым автор заменяет Флоренцию: так он раздвигает границы одного города до пределов всей прекрасной земли, чтобы показать не стены, а дух Тосканы.
*Боккаччо высмеивает своих оппонентов: «Не смейтесь над белизной: она — как головка порея, что прежде стебля зреет. Кто не видит в том природы, тот не увидит и достоинства в зрелости».
«Пусть стебель зелен, а головка бела — так устроена природа. Не порицайте переход, коль не постигли и простого».
«Над зрелостью смеётся лишь тот, кто не ведает, отчего у порея головка бела, пока стебель зеленеет: не постиг он даже малых тайн природы».
*Гвидо Кавальканти (1259–1300) — итальянский философ и поэт. Был другом Данте и до него главой флорентийских поэтов. Был для молодого Данте наставником в поэзии: именно Кавальканти первым благосклонно отозвался на ранние стихи будущего автора «Божественной комедии».
*Чино да Пистойя (1270–1336) — итальянский поэт; дружил с Данте Алигьери и Джованни Боккаччо; его поэзия оказала влияние на становление Петрарки.
*Ремесло — здесь, по воле автора, не рукоделие и не торговое дело, но «женское ремесло» распутных дам Флоренции XIV века: так в средневековой речи называли промысел блудниц, которыйcities дозволяли как «неизбежное зло» и потому терпели на окраинах города — во Флоренции в 1355 году им дозволяли появляться в черте города лишь по субботам и понедельникам, а указом 1384 года предписано было носить колокольчики на голове, перчатки и обувь на высоких каблуках (см.: источники о нравах Флоренции XIV в.). Ср. у Боккаччо: вольные новеллы «Декамерона» (1353) не чураются дам «донного мира» — их там подаётся без осуждения, как всякое городское дело.
*Парнас считался священной горой Аполлона и местом обитания муз. Рядом был Кастальский ключ — источник поэтического вдохновения.
*Пролазы (устар.) — проныры, ловкачи, те, кто добивается своего хитростью; в переносном смысле — мелкие клеветники и придиры.

Окончен третий день и начат уж четвёртый.
В котором Филострато незыблемый король.
В нём сказ пойдёт о тех, кому судьбою вёрткой
В любви отведена незавидная роль.
Дражайшие мои, прекраснейшие дамы,
Услышав мудрецов и знающих людей,
Я в мысли сей окреп, и долг велит мне с вами
Делиться ей скорей в полях канцоны сей.

С того, что я читал, слыхал и часто видел,
Сложилась у меня уверенность в одном,
Что зависть лишь должна сметать свирепым вихрем
Высокий шпиль кремля и башни целиком.
Но вижу я себя обманутым во мнении;
Пытаясь избегать напора её масс,
Старался обходить досадное явленье;
Новеллы сочинял не сложные для вас.

Написаны они простым народным стилем,
Без вычурной строки, но в прозе вековой.
Тосканским языком, для сердца дамы милым,
Заглавий их лишив и меры ценовой.
Но, вопреки всему, тот ветер, дюже колкий,
Трепал меня сильней, нисколько не щадя,
И с корнем вырывал и наносил уколы,
Терзала злоба тех, над кем смеялся я.

Я очень хорошо слова их понимаю,
Тех правых мудрецов, кто верно говорит,
Что зависти одна лишь искренность не знает,
Знать есть ещё мужи, кто честность мою чтит.
О, дамы, и нашлись понятливые люди,
Кто прочитав меня, сказали мне о том,
Настолько мне милы улыбки ваши, руки,
Что я вам не могу отказывать ни в чём.

Другие же меня ругали по привычке
За то, что угождаю и восхваляю вас.
В мои уже лета писать так неприлично,
И женщин обожать не гоже мне сейчас.
А многие из тех, кто ранен моей славой,
Язвимо говорят, что было бы умней,
Забравшись на Парнас с известностью немалой,
 Умолкнуть среди муз, купаясь в славе сей.

А есть ещё и те, кто боле откровенен,
Считающие – мне подумать бы о том,
Где денег взять на хлеб, а не питаться ветром,
Болтая о пирах бескостным языком.
Иные, мне в ущерб, пытаются поставить
Доподлинные факты событий тех моих,
Стараясь доказать, во лжи меня ославить,
Что не было совсем историй, мол, таких.

Такие бури их, и острые те зубы
Коверкают меня и ранят всё сильней.
Пока пишу я вам новеллы на досуге,
Дражайшие мои, уколы их больней.
Выслушиваю я и принимаю это
С весёлым духом, – как? То ведает лишь Бог.
Однако, для меня дороже всех на свете
Защита и от вас, ваш голос бы помог.

И тем не менее я, пощады не желая,
Продолжу излагать истории свои,
Себя уж не щадя, на Бога уповая,
Надеясь, что Господь простит мои грехи.
Завистникам моим я тем же не отвечу,
Однако, отведу от слуха своего
Нападки злые их, и с точностью замечу,
Что станет больше их в конце труда мого.

Поскольку я ещё до трети не добрался
Историй всех моих, а злых уже полно,
Могу предположить, что будут умножаться
Завистники мои, уж так заведено.
И если не давать отпора никакого,
Низвергнут те меня без малого труда.
Боюсь, и ваших сил величия любого,
Не хватит помешать нам выстоять тогда.

Конечно, я б хотел ответить лицемерам,
И даже знаю как, но чуть повременю.
Сначала расскажу отрывок из новеллы,
Которым дам понять ревнивцам что к чему.
И тут оговорюсь, что данная новелла,
Она не из числа тех ста, что в том труде.
Но все огрехи той уложатся всецело,
На праведном столе – в защиту будут мне.

И, обратясь к моим противникам злословным,
Заведомо скажу: — Давно тому назад
Жил в городе моём мужчина дюже скромный,
Антонио Бальдуччи – безродный ретроград.***
Воспитан и богат, в делах довольно сведущ,
Любил свою жену, как, впрочем, и она.
Ведя покойно жизнь, те жили душа в душу,
Заботясь лишь о том, чтоб спорились дела.

Случилось, что жена ушла скоропостижно,
Оставив за себя мальчонку о двух лет.
Подолгу он сидел в их спальне неподвижно,
Поверить всё не мог, что жёнушки уж нет.
Очнувшись как-то раз от полного забвенья,
Он понял, что ему нет места уж в миру.
И с сыном он решил идти в обитель, верно,
Доверить себя мог лишь Богу одному.

И тотчас же ушёл на гору Азинайо,*
Здесь поместился он в келейке небольшой.
Ни общество, ничто, о нём уже не знало,
От милостыни, бдя, имел он хлеб с водой.
А сына своего держал от всех закрыто,
Чтоб бренный мир ему в служении не мешал.
И прошлое семьи в молитвах их забыто,
К Всевышнему любви он сына обучал.

Прошло так много лет, сын вырос в тёмной келье,
Не видел никого он окромя отца.
А у отца была привычка, на неделе
Ту гору покидать, чтоб церкви
весть дела.
Исполнилось ему так полных восемнадцать,
Антонио, отец, состарился совсем.
Случилось по делам Антонио собраться,
И сын его спросил, куда он и зачем.
 
Антонио сказал. А сын ему заметил:
«Вы, батюшка, стары, а тянете всё гуж.
Так почему бы вам не сблизить меня с теми,
Кто Господу и вам друзья и братья уж?
Как юный человек и могущий работать,
Я мог бы вместо вас устраивать дела
И в город выходить по божеским заботам,
Сидели б дома вы и нежили бока?»

Почтенный человек, поняв, что сын уж взрослый,
Что не собьёт с пути мирская благодать,
Однажды взял его с собою в город постлый,*
Кишащий блудных дам, готовых соблазнять.
И он сказал себе: «А говорит ведь ладно!»
И, вследствие того, повёл его в Тоскан.*
Увидев там дворцы, колонны, анфилады,
Разинув жадно рот, дивиться отрок стал.

Сын спрашивал отца о знаковых постройках,
Отец, родившись здесь, рассказывал ему.
Пока отец и сын вели беседы бойко,
Случилось встретить им весёлую толпу.
Красивая гурьба из женщин разодетых
Со свадьбы шумно шла, танцуя и смеясь.
Увидел парень их в бессовестных корсетах,
«Что это там у них?» — спросил отца, дивясь.

На что отец сказал: «Понурь свой взор ты долу,
Не смей туда смотреть, худая это вещь».
А тот опять спросил: «Какого они полу,
И как их звать, отец?» Старался бровь отвесть.
Сын в келье просидел безвылазно доселе,
Не видел никого, ни женщин, ни мужчин.
И чтоб не возбуждать в нём йоты вожделенья,
Отец ответил так: «Гусыни – это, сын».

И вот что мудрено: дотоле не видавший
Ни женщин, ни дворцов, но знающий латынь,
Немедленно сказал: «Отец, я долго ждавший,
Прошу покорно вас, одну из тех гусынь.
Давайте в дом возьмём хотя б, вон ту гусыню!
Возьмусь её кормить, ухаживать за ней».
Тот резко оборвал и строго сказал сыну:
«Ахти, сын мой, молчи, там худо будет ей».

«Да как же так, отец, да что вы говорите? —
Сказал отцу юнец, — стараться буду я,
Получится у нас! Вы только разрешите,
Не видел краше я, волшебная она!»
Отец ему сказал: «Уймись, сын мой, и полно,
Того не допущу, чтоб женщину и в дом.
Да и не знаешь ты, клюёт ли она зёрна,
И как её кормить, не ведаешь, притом».

Почувствовал вдруг сам природы зов отшельник,
Теперь он понимал, что разум их слабей.
Инстинкт куда сильней – любую мысль  отверзнет,
И тут же пожалел, что сына взял с собой.
На этом я прервусь в рассказе той новеллы,
Изложенного мной достаточно итак.
Но обратиться к тем хочу я вожделенно,
Для коих тот пример привёл не просто так.

Итак, одним из тех, кто зло меня пинают
За то что, дамы, вам понравиться хочу,
Открыто признаюсь – душою всей питаю
К вам, дамы я любовь, от вас того же жду.
Что нравитесь вы мне, я это не скрываю,
Как можно не любить такую красоту?
И вы добры ко мне, доподлинно я знаю,
Простите уж меня за эту прямоту;

И спрашиваю их, чему тут удивляться?
Не знали ли они утехи и любовь?
И думаю, что да, познал уж всяк те яства,
И не отводят пусть от истины уж бровь.
Объятий своих уз и радость наслаждений,
Которые вы им несёте всякий раз,
Прелестные мои, не это ли с рожденья
Дарует нам Господь, чтоб мы любили вас?

И даже то одно, что пользуют те нравы
И вашу красоту в ложбинках ваших плеч,
Уже лишает их морально и по праву
Ругать мой стих за то, что смел он вас увлечь.
В то время, как аскет, той прелести не знавший,
Воспитанный как сыч на праведной горе,
Без общества и грёз, той ласки не питавший,
Не вправе ль вас любить и холить по весне?

Лишь показались вы, как свет в конце тоннеля,
Одних он вожделел, других же пожелал.
По зову плоти к вам, отцу сказать не смея,
Тянулся стеблем в луч, согреться не мечтал.
Поставят мне в упрёк и будут ли глумиться
Над телом, что Господь для этого создал,
Всецело вас любить, желая насладиться
Взаимной теплотой, как отрок возжелал?

Увидев вас, познал он силу ваших взоров,
Медоточивых нот заманчивых речей.
И пламень вздохов тех, и губ сластных узоров,
И платьев пестроту палитры яркой всей.
Понравились ему, отшельнику младому,
Весёлый ваш задор и радостный настрой.
И я люблю всех вас, хоть возраста большого,
За вашу остроту и норов ваш взрывной.

Поистине лишь тот, кто вас совсем не любит,
И не желает быть любимым вами сам,
Всего лишь человек, который себя губит,
Не слышащий инстинкт, толкающий нас к вам.
И порицают пусть, до них мне нету дела,
А те, что так скулят над возрастом моим,
Показывают тем, – у тех уж накипело;
Готовы искусать оскалом тем своим.

Не ведомо им то, откуда у порея
А главно, почему, головка бел-бела,
В то время, как листва и стебель зеленея,
Не думают белеть – природа такова!*
Оставив в стороне все шутки, я отвечу, 
Что в стыд себе того влеченья не вменю,
До дней моих конца, и, дымы, вам замечу,
Стараться угодить вам буду чем смогу,

Которым угождать за честь считали мэтры:
Гвидо ди Кавальканти – философ и поэт,
И Данте Алигьери, уж старые поэты,
И Чино из Пистойи, он дряхлый человек.*
И, если бы не та причина, по которой,
Пришлось бы перейти на чопорный язык,
Привёл бы имена мужей всегда готовых
За женщинами тщиться,  имея седый лик.

И коль они того стремления не знают,
То пусть тогда пойдут поучаться у нас.
Но нет же, раздают советы и венчают,
Что с музами пора мне лезть, мол, на Парнас.
Совет хороший тот, я смело утверждаю,
Но с музой быть в ладу не в силах никому.
Она, то посетит, то вдруг вас избегает,
Её непостоянство подобно ремеслу.*

По совести сказать, те музы помогали
Составить кое-как мне тысячу стихов.
Они являлись мне и темы задавали,
Бывали просто так без дела и без слов.
Поэтому, создав нетрудные рассказы,
Ничуть не отступил от греческой горы.*
И муз не оставлял, как думают пролазы;*
Оставим это им, пусть бесятся они.

Но что сказать о тех, кто занят моей славой,
Уча заняться мне снисканием куска?
Догадываюсь я, какой от них лукавый
Ответ мог получить, спроси край хлеба я.
Они б сказали мне: «Пойди-ка, ты, писака,
Тот в баснях поищи, авось, найдёшь ломоть!»
Поэты, между тем, кто басни написали,
Его имели сверх, чем жирный купчий жмот.

И многие из них, сатирой занимаясь,
Прославили свой век и басней, и эссе.
Напротив, кто искал всё больше хлеба, маясь,
Утратили письмо, оставшийся на дне.
К чему уж говорить, пускай меня прогонят,
Когда я попрошу куска у них в беде.
Но, слава богу, я, пока они трезвонят,
Не бедствую ни в чём, как думают оне.

А если бы нужда к порогу приступила,
Апостол научил, как вытерпеть недуг,
Учение его поможет найти силы,
Чтоб вынести и хворь, и голод, и испуг.
Поэтому никто так сильно не печётся,
Как сам я о себе забочусь в меру сил.
Завистникам моим сто доводов найдётся,
Однако, я их всех давным-давно простил.

А те, что говорят, мол, я пишу неправду,
Что не было того, о чём я рассказал.
Пусть факт предъявят мне, правдивую ремарку,
Тогда я извинюсь за то, что написал.
Но нет, пока никто того не предъявляет,
Слова одни в упрёк и глупости вообще.
Так пусть злословы те поносят, но и знают,
Что как я сочинял, так буду в том ключе.

На этот раз уже довольно им ответил,
И заявить хочу, что с помощью Творца
И вашей, дамы, я, с тем планом, что наметил,
Продолжу в смерч идти до самого конца.
Тыл к ветру обрачу, и пусть мне в спину дует,
Не важно уж потом, что станется со мной,
Хоть выше облаков, как пыль, пускай воздует,
И вдарит о земь вновь, – приму конец такой.

Хочу чтоб знали вы, прекраснейшие дамы,
В томленьях и мечтах я вас не подведу.
И буду угождать, даруя свои драмы,
Проказы всех стихий легко за вас приму.
Никто не скажет нам, что мы враги природы,
Врождённый наш инстинкт подсказывает нам,
Любить вас горячо все творческие годы,
Влюблять в себя и вас, как выгодно богам.

Умолкнут пусть враги, хулители заткнуться,
Не могут воспылать, пусть в холоде живут.
Оставшись при своих, замёрзнут и зайдутся,
Меня же, при моём оставят мненье тут.
Однако нам пора к порядку повернуться,
Довольно поблуждали мы с вами, господа,
Пора и честь бы знать, к рассказчикам вернуться,
А те уж заждались, не слушая меня.

(Продолжение следует)


Рецензии