Сказание о Ладе- Заступнице и Олене Серебряном

Сказание о Ладе;Заступнице и Олене Серебряном.
*"*"*"
Во славной землице, где реки текут медово, а леса стоят тихие, как закат над Окатовой горой, жила дева по имени Лада. И была она не избушкой, не теремом владела, а сердце её было теремом — светлым, узорчатым, и дверь в него никогда на засов не закрывалась, потому что воровать там было нечего: всё её богатство — свет.

Люди из дальних сёл приходили к ней не за золотом — золота у неё и не было. Приходили, когда начиналась в сердцах смута. Придёт к ней мужик, у которого;; рассорились, или мать, у которой сын в дорогу собрался с лихой ватагой, или девица, что не знает, её ли то сердце к чужому мужу тянет, или это просто тоска осенняя по пустому месту завелась. И Лада выслушает всех. Слово её было тихое, но как из колодца — испьёшь и понимаешь: вот оно, чистое.

И вот однажды пришёл к ней старец, седой, с посохом, что сиял, как лунная кость, и сказал:

— Лада, красная девица. Много лет по земле хожу и вижу: сила у тебя великая, а люди от этого слепнут. Одни хотели бы твой свет в свой карман сложить. Другие из страха перед ним говорят о тебе кривое. Скажи, чем хранишься ты, что не оскудеваешь и не мутнеешь?

А Лада ему отвечает:

— Не камнями, дедушка, и не стенами. Хранится та, у которой внутри — цело. Кто себя целым бережёт — того ни лесть не берёт, ни хула не ранит. Кто слово своё стережёт — тому не нужно клятв пышных. Кто не расточает сердце своё во все стороны сразу — у того остаётся на главное.

Старец усмехнулся в бороду:

— А как же любовь? Любовь;то широкая, на все стороны дуется, как парус.

— Затем и парус, — отвечает Лада, — чтобы плыть, а не по ветру рваться. Любовь не противополжна чистоте, дедушка. Она её плод. Дерево, что корнями глубоко, не всякий ветер валит. А корни эти — верность: слову своему, пути своему, тем, кого люблю. Я не сторожу своё сердце, как клад. Я его наливаю, как родник. А родник, что бьёт в одну чашу ровно и полно, — того мутной воды не бывает.

Долго молчал старец, а потом сложил с посохом шапку и поклонился ей в пояс:

— Вот, значит, в чём оно, целомудрие девичье — не в запоре за дверью, а в целости внутри. Не в страхе, а в собранности. Не в том, чтоб ничего не любить, а в том, чтоб любить до конца, а не крошками по всем углам.

Но, как в каждой сказке водится, не обошлось без беды.

Налетел на ту землю чёрный ветер Зависть. Он был не гроза и не буря — он шептал. И шепнул он разным людям разное: торговцу — что Ладу продать можно дорого, влюблённому юноше — что она его сердце игралой считает, хуторянке — что счастье её, Ладино, построено на чужой боли, потому что у самой;де детей нет.

И хоть Лада ни на одного из них и слова злого не сказала — пошла по земле молва кривая. И держалась она не потому, что правдой была, а потому, что мутной воде легче течь, чем чистой подниматься.

Вот тогда;то и явился Ладе Олень Серебряный — тот, что по преданию приходит лишь к тем, кто не оборачивается назад со страхом. Лёг он перед ней и говорит:

— Сядь на меня, Лада. Понесу тебя туда, где тебя хулы не достанут.

А она ему:

— Бегу, милей, не потому что гонима. Бегу, чтобы успеть туда, где меня ещё не хулят, но уже ждут. Хула в моём тереме не живёт — она в чужих дворах. Моё дело — светить, а не оправдываться. Оправдывается тот, кто боится погаснуть. А я не гасну: не по моей то воле, а по воле Того, кто свет зажигает.

И села она на Оленя Серебряного, и понёс её тот через облака, через горы, через моря — туда, где её никто ещё не знал, но где её уже ждали: там, где родились в страданиях, где голодали, где войны шли и дети плакали. И везде, где она проходила, становилось чуть тише. Не потому что запретила она войну или горе — а потому что в людях, что её встречали, что;то вспоминалось: то, что они когда;то сами были светлы. То, что были когда;то маленькими и их любили просто так. То, что в сердце есть место, куда мутная вода не достанет, если его беречь.

И говорили потом в тех краях: не богиня это была, не ведьма, не святая даже. Просто женщина, которая себя на части не растащила. Которая не побоялась быть целой — и потому смогла целыми делать других.

А в старой землице той, откуда она ушла, всё забыли быстро. Память у мутной воды коротка. Но примета осталась: говорят, если человек сидит у окна в сумерках и сердце его спокойно, а внутри не мутно — значит, Лада где;то рядом прошла. И не надо её ни звать, ни просить, ни звать по имени. Достаточно просто не мутить то, что внутри.

Ибо, как говорили в той стороне старые люди:

Целомудрие — не девичий запор и не стариковский пост. Целомудрие — это умение быть целым, когда вокруг все растаскивают себя на части. И тот, кто цел, — не боится ни хулы, ни лести, ни смерти. Потому что целое не ломается, а лишь переливается из чаши в чашу.

Так и закончилось то сказание, а как оно началось — того никто не помнил. А remember-то оно издавна, и будет помнить до тех пор, пока есть на свете те, кто бережёт в себе Свет