Kanti

Проснувшись до обеда человек,
Дабы своё не потерять лицо
Лишенный измеренья, он встаёт,
Сьедая впрок куриное яйцо,
Глядит в окно, зевая — и оно  
Его определяет календарь.
Он вон идёт и открывает ларь,
Он лучше бы сейчас ещё поспал.
Но он идёт и складывает тёс.
Сжигает разный хлам, потом несёт
Охапку сена живности, навоз
сгребает в кучу, и на пол
Гнилой косится. Он в крокет
Играл бы, но ему чинить сарай
И грабли, и ещё необходимо
Воды добыть. Он за водой идёт.
Что? Нет, он сам с собою говорит.
И тащит кровлю, словно муравей,
Даёт еду собаке. И бредёт
В ограду, выдрать с корнем сухостой.
И в облака глядит он лишь затем,
Чтобы в уме прикинуть - не к дождю ли.
Он занят тем, что возится с дырой
В игольное ушко востря руно.
Он лучше бы занятие нашёл,
Но кто бы сделал это. Правда чаще,
Природы сносит прихоти, хотя
Не жалуясь. Таков уж человек.
Ему придётся завтра вновь вставать
Хоть разум, как обычно, лезет в чащу.
И делать то же самое с упрямством,
Ослиным или нет — ему видней.  
И он покорно заливает вар
На крыше, и в доску вбивает гвоздь.
И, водянистый выдыхая пар,
Как странствующий рыцарь
смотрит сквозь
Бушующее перед ним Пространство.


Свобода тем и хороша, что вне
не много места для воображенья.
Поскольку за окном тебе вполне
Достаточно увиденного. Взгляд,
Легко найдёт баланс. В противовес, 
Ему на пятки наступает лес,
И в целом, всё, что можно наблюдать
По вертикали.  Ты глядишь в стекло,
Как пассажир в иллюминатор, и,
В бесчинствующих всплесках олеандра,
Барахтаясь, отращиваешь хвост
А заодно и жабры. только плыть —
Куда? И, поумерив прыть,
Ты ищешь точку для опоры, как
Альтернативу (ибо нечем крыть)
Причудливому быту Ихтиандра.


От благ цивилизации не ждёшь
Стекла в оправе на богемный лад,
От благ цивилизации сбежавший,
Сидит и не отсвечивает. Но,
Едва проговоривши: "виноват"
Лишённый благ, он заостряет взгляд.
Скорее некто, чем протагонист, —
Что вышел из бэкграунда, но взгляд
Его невинен, он почти не лжёт.
Он чтобы печь разжечь бумагу жжёт.
Наедине с собою он ничем,
Не лучше сумасшедшего, иных
Похлеще. И длиннее топора
Предмет принять способен за копьё, 
А, на верёвке, мокрое бельё
Не отличить от мельниц ветряных.
Задёрнув в доме шторы поплотней,
Он слишком хочет спать, чтоб на ай-кью,
Всецело положиться словно ёж
На иглы. Он опять идёт в кровать,
Поскольку раньше лечь - пораньше встать.


Избавь его господь от дульсиней,
Лишенный измеренья человек,
Себя воображает невесть кем,
Он будто озверевший осьминог
Хватается за всё одновременно.
И как матрос на древнем корабле
Он, пережив нашествие сорок,
Как ни крути мотает больший срок,
Чем мог себе представить. Говоря,
Как есть,  он аутсайдер, но имеет честь
Сказать, что одному среди воды
Абзац, но легче замести следы —
Однако ж он со временем на "ты",
Поскольку  он в единственном числе.


Чем тишина над заброшенным садом злей,
Тем очевидней, что шёпотом говорят,
Как в неком ландшафте, где не предусмотрен звук.
Человек летит по касательной к облакам,
Задевая своими крылами огромный  круг.
Потому что так получилось, ему не жаль,
Ибо люди землю копают не просто так.
И не зря на веко прохожий кладёт пятак —
Потому что этого требует вертикаль.
Заповедь геометрии — не умножать углы:
Время выходит из комнат, где он стоит,
Как на окраине чёрный, столетний шпиль,
Словно черта, за которой — сплошной туман
И осыпается в руку сухой жасмин.
Человек выходит в отрыв, как на палубу корабля,
Щурясь на свет словно сломанный циферблат.
Под ногами его — сырая, ничья земля,
За спиною — шторм, впереди, — вероятно, крах.
Застегнув воротник — человек увязает в самом себе
Продираясь внутрь как кустарник в сухом логу.
И мир его сразу сужается  до шагов,
Словно нечёткий след на пустом снегу.
И когда наползает вечер, тяжёлый, как атмосферный слой,
Он садится вновь смотреть до утра в окно.
И плывёт в темноте, как затерянный в море кит,
Понимая, что морю, в общем-то, всё равно.