Ашреф. Мужественный Сын своего народа

Есть в нашем селении истории, которые не умирают, пока их помнят, рассказывают и воспевают. Они живут не в книгах и не в архивах — они живут в голосах стариков, в тихих вечерах у очага, в молитвах у могильных камней. Одну из таких историй передал мне наш сельский имам Магарам-буба. В его рассказах буквально оживали подвиги наших прадедов — я слушал его, затаив дыхание, и передо мной вставали картины прошлого, словно высеченные в камне.
В один прекрасный день, когда мы сидели с ним в мечети после пятничной молитвы — а он, надобно сказать, любил рассказывать разные истории о прошлом нашего села, и я любил их слушать, — он поведал мне о подвиге моего дедушки Агалара.
Все, кто знал его при жизни, в один голос утверждали: это был истинный, мужественный сын своего народа, чья земная жизнь оборвалась ради спасения других.
Имам Магарам-буба начал свой рассказ с того, какими тяжёлыми были прежние времена. В те годы в нашем селе не было своей мельницы, и люди не могли смолоть зерно, которое выращивали на нивах. Матерям нечем было кормить детей, в домах постоянно слышался плач — малыши просили простого пшеничного хлеба, но взять его было негде. И цена его была очень дорогой.
Доведённые до отчаяния односельчане собрались на сельской площади — годекане. Это был не просто сход — это был крик души, последняя надежда людей, у которых уже не оставалось сил смотреть, как умирают их дети. Обсудив беду, они решили собрать с каждого двора деньги и отправить в Гянджу одного сильного мужчину села — Ризахан-буба, чтобы тот купил и привёз большой мельничный жёрнов. Ризахан-буба проявил мужество и дал землякам твёрдое слово, что выполнит поручение. Рано утром, накинув на плечо ружьё и взяв походную сумку, он отправился в далёкий путь.
Однако дорога в Гянджу в те времена была крайне опасной — на дорогах бесчинствовали разбойники. Спустя время Ризахан-буба вернулся в село, но с пустыми руками. Он с горечью рассказал, что на него напали гянджинские грабители и отобрали все собранные жителями деньги.
Когда сельчане совсем отчаялись, не видя больше никакой надежды и помощи, эта весть дошла до почтенного старца по имени Айдунбег.
В то время дед Айдунбег как раз готовился совершить хадж — святое паломничество в Мекку. Это была не просто поездка. Это была мечта всей его жизни, сокровенное желание, ради которого он копил долгие годы, отказывая себе во всём. Каждую копейку он откладывал с трепетом, словно собирал не деньги, а молитвы. В его сундуке, завёрнутая в чистую ткань, лежала сумма, достаточная для того, чтобы отправиться в путь к святыне. Он думал об этом дне десятилетиями. Он представлял, как встанет у Каабы, как произнесёт слова молитвы там, где молились пророки, как вернётся в родное село очищенным и обновлённым. Это была святая мечта всей жизни мусульманина — и он был уже на пороге её исполнения.
Но когда он узнал, что его односельчане остались без денег, без мельницы, без надежды, что дети плачут от голода, а матери не знают, чем накормить своих малышей, — что-то дрогнуло в его душе. Он долго сидел в тишине, опустив голову. Перед его внутренним взором стояли две картины: светлая Кааба, к которой он стремился всю жизнь, и тёмные, голодные лица детей его села. И он понял: не сможет он предстать перед Всевышним в святом месте, зная, что здесь, дома, в это самое время, умирают от голода те, кто живёт с ним бок о бок, те, с кем он делил хлеб и горе.
Он поднял голову. В глазах его стояли слёзы — но это были слёзы не слабости, а силы духа. И он произнёс слова, которые вошли в историю нашего села навсегда:
— Как я могу отправиться в Рай, когда мои сельчане горюют? Как я могу стоять у Каабы, когда здесь, дома, дети просят хлеба, а матери плачут от бессилия? Нет. Не будет этого. Ради своих односельчан я откажусь от поездки в Мекку. Я обращу эти паломнические деньги в мельничный жёрнов!
Это было не просто решение — это был подвиг духа, жертва, которую не каждый способен принести. Он отдавал не излишек, не то, что
осталось после сытой жизни, — он отдавал самое заветное, самое дорогое, то, ради чего он жил и копил десятилетиями. Он отдавал свою мечту, чтобы другие могли жить. И он верил — верил всем сердцем, — что доброе дело, совершённое ради спасения родного села и избавления людей от голода, приравнивается Всевышним к самому святому паломничеству. Что Аллах, видящий всё, зачтёт ему эту жертву выше любого хаджа, ибо нет ничего святее, чем спасти от голодной смерти детей и матерей.
Тогда он обратился к своему сыну — молодому, сильному и отважному Агалару:
— Дорогой сын, сам я поехать в Гянджу не смогу. Нужно, чтобы отправился ты. Ступай в путь, соверши это благое дело для своего села и родного дома.
Агалар был храбрым юношей в округе. Почитая слово отца, он на следующий же день взял кожаную сумку и двинулся в дорогу. В Гяндже он успешно приобрёл огромный, тяжелейший мельничный жёрнов и сумел доставить его по железной дороге до станции Белиджи.
Но именно там Агалар столкнулся с непреодолимым препятствием. Камень был настолько массивным, что для его выгрузки из вагона требовалась сила множества людей. Денег на оплату грузчиков у него уже не оставалось, к тому же станционная охрана требовала свою плату.
Оказавшись в безвыходном положении, Агалар доверился своей исключительной, богатырской силе. И выхода другого у него не было.
Платформа станции Белиджи. Раннее утро. Одинокая фигура молодого горца. Перед ним — товарный вагон, а в нём — камень. Не просто камень — глыба, вырубленная из скалы, тяжесть которой не поддаётся человеческому разуму. Жёрнов. Тот самый, что должен стать спасением для целого села.
Агалар посмотрел на свои руки — руки, которые с детства держали кинжал, которые ворочали камни на горных склонах, которые не знали, что такое «невозможно». Он снял папаху. Прочитал про себя молитву, как учил отец и взялся за жёрнов. Он искал точку опоры, искал положение, в котором его тело станет рычагом, а воля — противовесом. Станционные рабочие молча и подло смотрели на него. Но Агалар уже не слышал ничего. В ушах шумела кровь. В глазах стояла одна картина: мать, кладущая в печь последнюю горсть муки. Дети, тянущие руки к пустому столу. И он рванул.
Мышцы вздулись, как канаты. Жилы на шее натянулись до предела. Из груди вырвался хрип — не человеческий, звериный, древний, как сама земля. Камень дрогнул. Качнулся. И — пошёл. Сантиметр за сантиметром. Что-то хрустнуло внутри — он почувствовал, как горячая волна разлилась по груди. Но не остановился. Не мог остановиться.
Он выгрузил жёрнов.
Один. Своими двумя руками. То, что казалось выше человеческих возможностей, было совершено человеком, у которого не осталось ничего, кроме силы духа и любви к родному селу.
Отдав охранникам последние копейки, обессиленный, но непобеждённый, он пешком проделал весь обратный путь от Белиджи до родного села. Каждый шаг этого пути был подвигом. Каждый вздох — борьбой. Но он шёл, потому что знал: дома его ждут. Ждут матери, ждут дети, ждут те, кто молился о хлебе.
Едва добравшись до дома, измождённый Агалар принёс жителям долгожданную весть: «Жёрнов уже в Белиджи!» Услышав это, ликующие сельчане запрягли буйволов в телеги и устремились на станцию, где находился мельничный жёрнов. Когда люди увидели камень, их радость была безграничной. Мельничный жёрнов привезли в село, установили на мельнице и пустили воду. Колесо закрутилось, и в домах наконец-то появилось изобилие муки и хлеба. Все жители искренне благодарили Агалара и молились о его благополучии и здоровье.
Однако для самого Агалара цена этого подвига оказалась роковой… Сразу после приезда он слег.
То, что случилось дальше, мне рассказала мама. Она вспоминала сквозь слёзы всю свою жизнь. Её отец, ещё вчера стоявший на ногах, ещё вчера державший на плечах тяжесть, которую не подняли бы и десять мужчин, — теперь лежал неподвижно. Лицо его сделалось серым, как пепел. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, и каждый выдох отдавался хрипом, от которого у домочадцев сжималось сердце. Он не мог повернуться на бок, не
мог сесть, не мог даже глубоко вздохнуть — грудь его словно сковало железом. Внутри, там, где надорвались жилы и запеклась кровь, день ото дня разгоралась глухая, неотступная боль. Она точила его изнутри, как червь точит дерево, и не давала ни сна, ни покоя.
Весть о том, что Агалар слег, облетела село быстрее ветра. И с этого дня двор Айдунбега не знал тишины. Каждый день — с раннего утра и до позднего вечера — к дому шли люди. Шли старики, опираясь на палки, шли матери с грудными детьми на руках, шли юноши и девушки, шли те, кому он вернул хлеб. Толпы сельчан стояли у ворот, во дворе, у постели — приходили не по одному, не по двое, а целыми улицами, целыми родами. Каждый считал своим святым долгом навестить спасителя, сказать ему слово благодарности, коснуться его руки, просто постоять рядом и помолиться.
Одни приносили ему горячую похлёбку, сваренную из последней горсти крупы, — и он, обессиленный, не мог проглотить ни ложки, но благодарил взглядом. Другие несли целебные травы, собранные в горах: золотой корень, чабрец, мяту, барбарис — знахарки шептали над отварами древние слова, но боль не отпускала. Третьи приводили лекарей из соседних селений и из города — одни щупали пульс и качали головой, другие прописывали снадобья, третьи, самые честные, молча отводили глаза. Каких только врачей ни приводили сельчане, какие только средства ни пробовали — ничего не помогало. Организм, надорванный непомерной тяжестью, угасал, и никакая сила уже не могла его восстановить.
У его постели тихо плакали маленькие дочки — двенадцатилетняя мама и восьмилетняя Перижан, не понимая до конца, что происходит, но чувствуя, как рушится их мир. А их мать, наша бабушка Кухар — молодая, стройная, красивая, — то и дело теряла сознание от горя. Она держала на руках годовалого Магамадали и смотрела на мужа так, словно прощалась с ним каждую минуту. Они с дедушкой любили друг друга так сильно, как умеют любить только чистые сердца, — и эта любовь была теперь её единственной опорой, когда весь мир рушился.
Агалар таял на глазах. Ещё недавно мужественный, сильный, красивый богатырь, он превратился в тень самого себя. Но дух его не был сломлен. Он видел слёзы жены, видел плачущих детей, видел толпы сельчан, приходивших к его дому, — и в его глазах, ещё живых, горел тот же огонь, что и в тот день на станции Белиджи. Он не жаловался. Не роптал. Он принимал свою судьбу так, как принимают её истинные сыны своего народа — с достоинством, с верой, с любовью к тем, ради кого он жил и умирал.
Все жители села горячо молили Аллаха о выздоровлении своего спасителя, но чуда не случилось. Дед Агалар, оставив безутешных плачущих сирот и молодую жену, навсегда ушёл в лучший, чистый мир.
Сельчане, глубоко скорбя о своём мужественном брате, с огромным почётом и уважением похоронили его и установили на могиле надгробье— кимбет. И на кимбете мастера высекли изображение водяной мельницы, крутящегося жёрнова и сыплющейся из-под него муки. Это стало вечным символом жизни героя, пожертвовавшего собой ради спасения своего народа.
Моё сердце сжалось от этой истории, и я попросил показать мне то место, где похоронен мой дед. На следующий день мы отправились на кладбище. Склонившись у могилы дедушки Агалара, мы прочитали дуа. И там, на лицевой части я своими глазами увидел эту чеканку: вечно крутящуюся мельницу и струящуюся муку, дарующую жизнь.
Тяжёлый, самоотверженный и святой труд наших дедов мы, их потомки, будем чтить и беречь в своих сердцах до конца дней. У таких людей, как дед Агалар и дед Айдунбег, остался лишь один путь — это путь в Рай. Да пребудет милость Всевышнего над всеми мужественными узденами нашего селения!