О чем молчат мужчины

Был у меня один знакомый, дальняя-предальняя "седьмая вода" по бывшей жене — назовём его Витя. ВиктОр Победитель. Человек во всех смыслах замечательный, из породы тех редких, исчезающих праведников, чью интеллигентную безотказность наше прагматичное общество безошибочно принимает за бесплатный сервис «всё включено». Окружающие любили его той особой, потребительской любовью, какая обычно достаётся послушным рабочим лошадкам и исправно работающим бытовым приборам.

В своё время нам довелось совершить великое переселение из пункта А в пункт Б — мероприятие, по масштабам равное двум пожарам и одному дефолту, — и именно тогда ещё неизвестный ВиктОр принял на себя основную тяжесть этого "исхода". Он помогал паковать и перевозить вещи, отыскал нам дом на время, лично прочищал засорившуюся вентиляцию и потом с истинно буддийским спокойствием клеил собственные обои, купленные на собственные деньги - смешной, уникальный человек, что я даже вопроса не задавал, кто этот мужчина, которого я вижу впервые в жизни и почему он нам помогает.

Он был органичен и на своем месте, как влитой, то с голой поясницей и на цыпочках, пробивающий вентиляционную шахту, то с головой под столом, прикручивая расшатавшуюся ножку.

Впоследствии жизнь ещё не раз сводила меня с ним по самым прямым и отдалённым семейным делам. И всякий раз он являлся, как Бетмен на крыльях утра и после обеда, как безмолвная служба спасения для всех вокруг: помогал организовать похороны родственников, раздобывал где-то стройматериалы, безропотно волок на своей спине какой-нибудь допотопный, хрипящий холодильник со своей дачи, чтобы вручить его безвозмездно в подарок тому кому-то, кто в нем нуждался больше него.

Однако уже тогда в его взгляде, за напускным балагурством и буддистским смирением, просачивалась какая-то смутная, экзистенциальная печаль. Как печать. Всякий раз, когда многочисленная родня, супруга или подруги этой самой супруги обращались с дежурным: «Витенька, выручай, надо отвезти маму на дачу, перевезти вещи, привезти дрова для бани…» — он молча в субботу или воскресенье натягивал свой драный ватник и резиновые сапоги на одну ногу, вставлял в съехавший вниз уголок рта вечную цигарку и - отвозил, перевозил, привозил.

В такие моменты, если мне доводилось оказаться рядом, я все яснее замечал, как по его намертво загорелому лицу, покрытому сеткой ранних морщин, с потухшей сигареткой в углу бескровных губ, на долю секунды пробегала едва заметная тень. Тень как тлен. Как маска покойника, которая появлялась на долю секунды, а потом тот час исчезала словно ее и не было, привиделась она. Вздрогнула, пошла быстрой рябью и исчезла. Примерно так же вздрагивает вздремнувшая ломовая лошадь, которую в сотый раз за день хлещут кнутом ради очередного «надо».

А на днях от очень отдалённых знакомых я мимолетом узнал, что Виктора не стало — ушёл ВиктОр, не дотянув до пятидесяти девяти лет трёх дней. Человек прилежный во всех отношениях, практически непьющий, к чужим деньгам равнодушный. Просто идеальный муж, мужчина, человек и пароход.

А тут в своем магазине столкнулся я совершенно неожиданно с Валериком, дальним племянником ВиктОра, который покупал водку и какую-то нехитрую закусь. Мы остановились у кофейни, закурили.
Валерик, щуплый, весь какой-то одутловатый, потрёпанный, как побитый жизнью старый еж с торчащими в беспорядке обломанными иголками, то и дело втягивал и вытягивал свою круглую с оттопыренными в разные стороны ушами и острым, как у молоденького ёжика носом голову, словно прятался и снова высовывался из своих покоцанных иголок, исподтишка бросая на меня робкие взгляды, словно был в чём-то виноват, передо мной и перед самой жизнью.

— Слышал про дядю Витю? — тихо спросил Валерик, щедро затягиваясь и усердно изучая носки своих кроссовок. — Не выдержал старик. Тромб оторвался.
— Старик...— вздохнул я. — Какой он старик? - Да уж - Валерик снова затянулся так, что от сигареты остался один фильтр.
- Жаль его безмерно. Ведь золотой был человек, безотказный. Столько для всех сделал... Помню, как он нам с переездом помогал, вентиляцию чистил, холодильники эти проклятые таскал. Безотказный был человек.

Валерик как-то горько ухмыльнулся себе в воротник и потуже затянулся сигаретой, соблюдая традиционную минуту молчания.

— Но в том-то и беда, что безотказный - несмело и как-то в сердцах просипел Валерик, и мне вдруг вспомнилась та странная тень на лице ВиктОра. Виктора Михайловича.
- Вот вы его помните как бесплатное такси и грузчика в одном лице. А я помню, какие головомойки устраивал ему домашний синклит, стоило дяде Вите хотя бы заикнуться, что он устал. Там ведь моментально включался весь репертуар: "Ме-ме-ме, бе-бе-бе!". «Ты же мужчина! Ты должен! Нам больше некому помочь!». И он молча брал ключи от машины и шёл таскать эти дурацкие шкафы или везти чью-то дурацкую рассаду на дачу. Думаешь, ему в радость было? У него аж зубы сводило, когда его в очередной раз запрягали в чужие проблемы. Он просто слова «нет» произнести не мог — связки, видать, под это не заточены. Вот и все - Валерик враз умолк, словно сказал лишнего, нарушил традиционный обет молчания и снова затянулся дешёвой сигаретой во все оставшиеся лёгкие.
— Да уж, — согласился я, глядя на бесконечный поток машин. — Я сам эту немую муку в его глазах видел. Он словно "Помогите" без слов кричал. И дальше молчал. Кричал и молчал. Но почему же вы его не притормозили? Беречь же надо было человека.
— А зачем? — Валерик швырнул окурок в урну, смачно сплюнул и достал следующую сигарету. — Всем удобно было. Пока дядя Витя решал чужие вопросы и приносил пользу — он был нужен, его все любили. А если бы он хоть раз прилёг на диван да отказался комод везти — сразу стал бы лишним элементом. Вот и делал вид, помалкивали. И он, в первую очередь, сам молчал. А если человек сам не возражает, не борется, значит его все устраивает.
- Да уж... -  я опять не нашел ничего лучшего, чтобы добавить.

- Ну ладно. Я того, пойду - Валерик протянул руки, несмело стрельнул глазами в меня, привычно втянул голову в плечи, снова спрятался, как старый еж в свои иголки и, махнув рукой, побрел в направлении своих нетерпящих отлагательства дел, осторожно придерживая бутылку и закусь, позвякивающие в потертом пакете.